.
  

© Д. В. Жмуров

Насилие (агрессия) и литература

«Данная работа — это попытка понять насилие не только в деструктивном, но и позитивном образе. Не так механистично, как понимает агрессию западная психология сегодня. Насколько попытка эта удалась, судить Вам»

1. Введение. Рабочие понятия.
2. Феномен насилия в искусстве (литературе)

  1. Архаические трактовки
  2. Современные трактовки
  3. Враждебность и литература

3. Агрессия и лексические средства ее выражения
4. «Теория контроля». Теория агрессии на примере литературы
5. «Раздвоение» как характерная черта агрессии (на примере литературы)
6. Структура агрессии
7. Интерсубъективное насилие

  1. Насилие на уровне общества в целом
  2. Корпоративное насилие (литература сект и проч.)
  3. Гендерная агрессия
  4. Индивидуальная агрессия

8. Интердискурсивное насилие (классификации)
9. Дотекстуальная и Посттекстуальная агрессия
10. Иные виды агрессии в литературе (ассоциативная и игровая агрессия)
11. Резюме

Введение. Рабочие понятия

«Я не хочу, чтобы любили порок, и у меня нет... опасного плана заставить женщин восхищаться особами, которые их обманывают, я хочу, напротив, чтобы они их ненавидели; это единственное средство, которое сможет уберечь женщину…» (Маркиз Де Сад)

Пыльная полка… Истрепанная книга на ней еще помнит имя автора — «Станислав Лем. Возвращение со звезд». Чуть дальше следы пролитого чая, пожелтевшие страницы… и история человека вернувшегося из космического странствия.

Долгие годы скитаний привели его домой — на Землю. Но с этим ли домом он когда-то прощался? Все изменилось. Наука сумела ответить на самые сокровенные человеческие вопросы; абсолютный гуманизм стал принципом нового общества. Для этого, из благородных целей, каждому в детстве ставилась прививка…от агрессивности. Всеобщая радость и благоденствие, упоение наконец-то обретенным раем поражают героя. Разве к этому мы стремились? За стерилизованным совершенством лишь полная апатия и несостоятельность. Это не люди, а наборы характеров. Вместе с удаленной агрессивностью пропал человек, покоривший океаны, человек дерзкий и азартный, устремлявший свои взоры в небо. Агрессия, побежденная людьми, оказалась вовсе небесполезной. Без нее мы перестали быть самими собой. В погоне за ненасилием были погребены одни из лучших наших качеств. И, как это не парадоксально, но, читая «Возращение…», думается, что лучше общество с будущим, пусть даже знающее насилие, чем идеальное и уже мертвое…

Этот пример — повод задуматься. «Насилие», столь привычное, притертое к языку, и вдруг, оно же — «потребная» ценность, сама суть человека. Быть может, все те ужасы, кровавые события, преследующие нас — не всё насилие, а только какая-то повседневная и неизбежная его часть. И есть еще в «насилии» что-то неведомое. Поэтому важно понять — что такое насилие? Откуда происходит оно и чем особенно? Настоящая работа — это попытка более точно сформулировать данные вопросы.

В связи с этим определяется связь двух основных понятий — «насилие» (агрессия) и «литература».

Насилие — это принуждение, приневоливание, подавление; способ общения между людьми, когда одна сторона — агрессор другая — жертва. В понятие «насилие» мы так же будем включать и агрессию. Ее, в основном, объясняют как намеренное причинение вреда, сознательное насилие. Склонность к причинению другим людям морального или физического вреда будет пониматься как агрессивность.

Литература — «речь, отличная от обычного способа коммуникации».[1] Традиционно выделяют дописьменный период, и эпоху, связанную с развитием письменности. Первый представлен мифологией и устной традицией, вторая же связана с писаным творчеством (от газетных статей до романов).

Итак…

2. Феномен насилия в искусстве (литературе).

Архаические трактовки.

Скользкий пол. Вечная тишина и темнота. Если не захватить с собой факел, то всё путешествие окажется напрасным…. По узким лазам коридоров пробираемся куда-то в темную и чарующую даль. Лица людей, и, кажется, даже стены пещеры захвачены ожиданием. Вот еще несколько минут. Мы на месте. Фонари здесь совсем ни к чему. Разгорается факел. Языки пламени озаряют мрачный свод. Все как много лет тому назад. Тот же огонь, блуждающий по камням, тот же холод пещеры. Где-то наверху, если поднять руку высоко, видны светлые пятна. Это рисунок. На нем люди... Рядом — огромный изюбрь, в три человечьих роста, навечно застыл в последнем прыжке, уже пронзенный копьями. Агония животного, предсмертный рев, распаленные кровью охотники и невообразимая тишина пещеры.

Если присмотреться, окажется, что рисунок весь выбит. В него бросали копья. Древние верили в магическую силу картинки: «убив» нарисованное животное, они обеспечивали себе удачную охоту. Искусство понималось как инструмент, меняющий мир вокруг. В архаичных формах оно было подобно продолжению руки или орудию. Творя, человек мог совершить акт агрессии: рисуя углем на скальнике, убивал животное; произнося заговоры, властен был причинить желаемый урон. Созидая, прямо изменял мир, как бы физически воздействуя на него. Это, как удар кулаком, только в другой доступной форме. Таким образом, искусство (в т.ч. литература) являются одной из форм выражения насилия (агрессии).

Заговоры — яркое тому подтверждение. Это древнейший фольклорный жанр. Заговоры могут быть черными (нанесение вреда) и белыми (избавление от недугов). Они представляют собой агрессию, адресованную другому живому существу.

Заговор мог быть выстроен в форме угрозы. Бессоннице, чтоб ушла, говорили: «Вот тебе, ночная ночница, злая мученица, воды — захлебнуться, вострый нож — заколоться, петля — задавиться! ». От укуса змей заговаривали: « … А если ты, змея — Македоница, не вынешь своего жала, то нашлю на тебя грозную тучу, тебя она каменьем побьет, молнией пожжет.… Сниму с тебя двенадцать шкур с разными шкурками, сожгу самую тебя и развею по чистому полю».

Иногда вербальная агрессия выполняла функцию заговора. Белорусы, чтобы обезопасить себя от голоса нечистого, говорили: «Поцелуй меня в задницу» и т.д.

В иных заговорах содержалось указание на действие, которое должно было магическим образом исполниться:

«Урок бежит по тропинке,
Тыкву несет на голове,
Пусть лопнут его черны очи,
Кто болезнь эту передал»

Другой пример связан с мифологическим сюжетом «наказания громовержцем своих детей посредством обращения их в хтонических животных и последовательного уничтожения».[2] В заговоре подобный сюжет «выступает в виде мотива подобного же последовательного уничтожения…таких вредоносных…существ, как черви…змеи или мыши»[3]. Произнося слова, человек верил, что убивает вредных ему животных.

Времена уходят, но многое не меняется. И, хотя уголь костровища значительно проиграл компьютеру, современный человек порой напоминает своего предшественника. «Искусство стало буквальным и возвратилось к своей магической функции — делать так, чтобы событие случилось». Это не голос древности, а слова известного писателя Уильяма Берроуза — нашего с Вами современника.

Итак, первая концепция утверждает, что искусство само есть выражение насилия, направленного на внешний объект — изюбря, заговариваемого человека, злой дух и т.д.

Вторую теорию насилия в искусстве представил Ж. Батай в статье «Жертвенное членовредительство и отрезанное ухо Ван Гога».[4] Он писал, что самокалечение, аутоагрессия есть не что иное, как архаическая, стержневая функция ритуала — искусства.

Судите сами, писал Ж. Батай, люди, убивая тотемное животное, считали одновременно его своим прародителем. Удачливый охотник, очевидно, был убийцей предков и должен быть наказан. Кара приходила незамедлительно, но в какой форме? Возмездие исполнялось лишь формально: в виде изображения такового. Искусство, таким образом, «изначально было неким субститутом жертвоприношения…».«Ежели творчество и высвобождает инстинкты, — писал Ж. Батай, — то это, прежде всего, деструктивные и садистские инстинкты... Священное насилие (включая членовредительство в обряде инициации!) укоренено в тайном сердце, в глубинном истоке творчества».[5]

Согласно второй теории искусство — это, прежде всего, агрессия, направленная не на внешний объект, а на самого себя.

Существо представленных теорий в том, что искусство и литература в древности понимались посредством магического мышления. Они представляли собой завершенный акт насилия, реально произошедший и независимый от его творца.

Современные представления.

Согласно этим представлениям, искусство и литература, в частности, не агрессивны. Агрессивными могут быть автор, читатель, критик, но не само произведение. Идеи не обладают таким человеческим свойством.

Однако, вряд ли было бы правильно считать, что искусство и литература к агрессии не имеют никакого отношения. Это походило бы на отрицание методом Лавуазье. (Когда ученому рассказывали о метеоритах, он решительно заявлял: «Камни не могут падать с неба, потому что на небе нет камней») Сказать, что агрессия и насилие не связаны с творчеством только «потому, что этого не может быть», звучит не слишком убедительно. Напротив, существует много интересных примеров, когда высшие формы человеческого самовыражения шли рука об руку с насилием и агрессией.

Таким образом, к древней интерпретации искусства, как акта насилия, можно добавить и современные. Насилие и литература взаимодействуют в следующих аспектах. Всего их 4:

1. Литературные образы (символы) — есть следствие врожденных комплексов агрессивности. Это точка зрения представлена в психоаналитической теории. Детоубийство в литературе, согласно З.Фрейду, есть следствие врожденной агрессивности человека, проявляемой в форме «борьбы за обладание матерью»[6]. Сын должен устранить отца или наоборот. Например, миф о Тантале. Последний, дабы испытать всеведение Богов, пригласил их на пир и подал мясо своего убитого сына. Греческий миф о пожирании Кроносом (Сатурном) своих детей, борьба Гильдебранда с Гудибрандом в германском эпосе, Рустема и Зораба — в персидском, Ильи Муромца с сыном — в былинах – есть, якобы, отражение бессознательных агрессивных тенденций, переносимых в миф.

Вряд ли можно признать эти предположения истинными, поскольку они не доказаны. Психоанализ своеобразно раскрывает проблему насилия и творчества, стремясь объяснить все в категориях «либидо», «супер эго», «ид» и тд. Излишний догматизм может послужить лишь поводом к анекдотам. «К примеру, знаменитую и весьма тёмную фразу Лотреамона: «Это красиво, как случайная встреча швейной машинки и дождевого зонта на операционном столе» Отто Ранке истолковал следующим образом: здесь ярко выраженный комплекс «зубастой вагины»: операционный стол — постель, зонтик — обычное в психоанализе уравнение для пениса»[7]. «Московский профессор Ермаков применил психоаналитический метод к истолкованию знаменитой повести Гоголя «Нос». «Нос» оказывается, по Ермакову, замещающим символом penis'a (мужского полового органа)»[8]. И так далее…

2. Литература может содержать описание актов насилия. Они запечатлены в произведениях всего лишь как необходимая автору символика, эмоциональная составляющая текста. (См. Интердискурсивное насилие).

3. Посттексуальная и дотекстуальная агрессия (насилие). Посттекстуальное насилие осуществляется в случае, когда произведение провоцирует опасные последствия, реализацию описанного в нем насилия. Дотекстуальная агрессия — когда в целях создания произведения употребляется насилие. См. соотв. параграф.

4. Литература может прямо или косвенно влиять на агрессивность. Происходить это может в следующих формах:

а) Адаптация к насилию.
б) Оправдание насилия.
в) Героизация насилия.
г) Санкция насилия.
д) Пропаганда насилия.
е) Присваивание агрессивной линии поведения.
ж) Провокация агрессии.

Адаптация — активное приспособление ценностей насилия к психологии потребителя, средствами массовой культуры.

В «Энциклопедии методов пропаганды» есть статья, посвященная «Будничному рассказу». Работа определяет его как «Будничный» или «обыденный» рассказ, который используется для адаптации человека к информации явно негативного, вызывающего отрицание, содержания. «Если нужно приручить людей к … крови, убийствам, злодеяниям всякого рода», массовым изданиям достаточно распространять соответствующую информацию.

Адаптация к насилию изменяет поведение человека:

- Он может сознательно выбрать агрессивную линию поведения, считая ее нормальной.
- Он может также попустительствовать насилию.

Последний случай описан журналом «Даедалус». В 1976 г. была опубликована заметка о том, как на глазах толпы умирал мальчик, оказавшись в зоне тока высокого напряжения. «Подростка можно было спасти, но никто из очевидцев трагедии не ступил и шагу. Все были буквально заворожены картиной мучительно длящейся агонии. Реальное событие воспринималось по законам телевизионного зрелища».[9] Подобный эффект присущ и «будничному рассказу». Как правило, это многотиражные статьи, описывающие случаи, связанные с применением агрессии. Причем без оценки или осуждения.

В средствах массовой информации применяется прием адаптации к агрессии, именуемый «удревнение насилия» (Г.Зверева). Из современных примеров можно привести «удревнение чеченской войны» в популярной литературе — как обоснование естественности этого конфликта.

Адаптация насилия вызывает привыкание к нему. «Суть этого феномена в том, что стимул (описание насилия — авт.) первоначально вызывает реакцию, но при повторении стимула… сила реакции… начинает постепенно уменьшаться вплоть до полного игнорирования стимула»[10].

Оправдание — это довод, которым можно объяснить, извинить насилие. Ну, а веский довод может быть воспринят и использован читателем.

«Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступлении безо всякого наказания» — восклицает герой бунинских «Петлистых ушей», «ужасный господин» Соколович. Рассуждает он просто: «Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости сидит, как известно, в каждом. А есть и такие, что испытывают совершенно непобедимую жажду убийства, — по причинам весьма разнообразным, например, в силу атавизма или тайно накопившейся ненависти к человеку, — убивают, ничуть не горячась, а убив, не только не мучаются, как принято это говорить, а, напротив, приходят в норму, чувствуют облегчение, — пусть даже их гнев, ненависть, тайная жажда крови вылились в форму мерзкую и жалкую. И вообще пора бросить эту сказку о муках, о совести, об ужасах, будто бы преследующих убийц. Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови».

Чингиз Айтматов в романе «Тавро Кассандры» фактически допускает — пишет А.Варламов, — или даже освящает убийство младенцев во чреве матери, если из них могут вырасти потенциальные злодеи. В его произведении, хотел автор того или нет, космический монах Филофей претендует на то, чтобы стать своеобразным праведным Иродом».[11]

Насилие в подобных произведениях может быть представлено как некая необходимость, конечная точка всего повествования, логически и морально обоснованное.

Героизация — это превознесение насилия. Так, Эйн Рэнд в своем произведении «Первоисточник» представила изнасилование, как геройство. Героизации насилия посвящены многие произведения времен военных действий. Например, «Песня» Д.Давыдова:

«Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарской,
С вами век мне золотой!
Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
….
Станем братцы, вечно жить
Вкруг огней, под шалашами,
Днем — рубиться молодцами,
Вечерком — горелку пить…»

Стихотворение написано в 1815 г. в разгар русско-французской войны. Ему вторят строки Жуковского:

За гибель — гибель, брань — за брань,
И казнь тебе губитель!
Вожди славян, хвала и честь!
Свершайте истребленье,
Отчизна к вам взывает: месть!
Вселенная: спасенье!

Эта литература, конечно «дань времени», ведь войны должны рождать героев. Здесь ощущается пафос сражений: восхищение, бравада.… И против этого — картина Верещагина «смотр войск у деревни Шейново». (или «Апофеоз войны») На ней ликование победителя разбавлено фоном окоченевших на морозе солдатских трупов как напоминание истинного лица войны. Или же воспоминания Батюшкова:

Я видел сонмы богачей,
Бегущих в рубищах издранных,
Я видел бледных матерей,
Из милой родины изгнанных!..
Лишь угли, прах и камней горы,
Лишь груды тел кругом реки…

Героические произведения, воспевающие насилие, конечно, не агрессивны — но такая установка на однозначность, одноцветность войны может повлечь ненависть к проигравшей стороне, как форму оправдания собственной агрессивности.

Кроме этого, прославление военного насилия «может сделать насилие более вознаграждаемым».[12] Известен эксперимент психологов Арчера и Гартнера. Они исследовали 29 стран, участвовавших во второй мировой войне. Оказалось, что темпы роста убийств среди собственного населения резко возросли у стран-победительниц. «Одно из возможных объяснений: во время и после войны рискованное агрессивное поведение прославлялось как героическое…».[13] Поэтому число совершаемых убийств у победителей возросло в среднем на 10%, чем за пять лет до войны. Литература также не оставалась в стороне…

Санкция — это дозволение (предписание) на агрессию, подкрепленное авторитетом источника. Прочтем из Библии. «Освяти мне каждого первенца, разверзающего всякие ложесна между сынами Израилевыми, от человека до скота, потому что мои они» (Исх. 13:2). Такой обычай жертвоприношения младенцев, закрепленный в священном писании, действительно существовал. Конечно, Библия была только отражением существовавшей традиции, но, вместе с тем, легализовала и продолжала ее.

«Пропаганда — распространение в массах и разъяснение каких-нибудь воззрений, идей, учения, знаний».[14] Журнал фанатов Торпедо «Бульдог» опубликовал материал, который можно расценить как пропаганду насилия. Это короткое четверостишье:

Хулиганизм — это не просто
Безделица или прикол.
Тот, кто искал прогресса и роста.
Именно здесь его и нашел.

Присваивание агрессивной линии поведения происходит, когда человек открыто берет на себя обязанность, исполнение которой сопряжено с насилием.

«Действительно ли стремление к последовательности способно вынудить делать нас то, что мы в душе не хотим делать? Без сомнения! Желание быть (и выглядеть) последовательным представляют собой чрезвычайно мощное орудие социального влияния».[15] ( Р. Чалдини) Если обещал что-то, будь готов выполнить.

Военные песни — жанр публичного обещания, сделанного в строю перед боевыми товарищами. Причем, систематический характер их повторения, возможно, влияет на решимость. Исполнение песни и есть «присваивание агрессивной линии поведения» — человек обязуется сражаться и умереть.

«Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это»

Песня времен Гражданской войны. Ее пели красноармейцы. У «белых» был свой вариант:

«Мы смело в бой пойдем
За Русь святую,
И, как один, прольем
Кровь молодую».

Провокация агрессии — «подстрекательство, побуждение кого-либо к действиям, которые могут повлечь за собой тяжелые… последствия»[16].

Термин « взрывная литература» привычен для революционных восстаний. Это — произведения, призывающие народные массы к революционному насилию. В. Кириллов в декабре 1917 г. написал следующее:

«Мы, несметные, грозные легионы
Труда —
Мы победили пространства морей,
океанов и суши,
…Пожаром восстаний горят наши
гордые души,
Мы во власти мятежного, страстного
хмеля,
Пусть кричат нам: «Вы — палачи
красоты…
Во имя нашего Завтра — сожжем
Рафаэля,
Разрушим музеи, растопчем искусства
цветы».(«Мы»)

Про Рафаэля в 1918 г. вспомнил уже В. Маяковский. Стихотворение именовалось «Радоваться рано»:

Белогвардейца
найдете и к стенке.
А Рафаэля забыли?
Забыли Растрелли вы?
Время
пулей
по стенке музеев тенькать
Стодюймовками глоток старьё
расстреливай!

В 1924 г. он же призывал:

«Не все враги уничтожены.
Есть
Раздуйте опять потухшую месть».(«9-е января»)

Провоцировать, можно не только агрессивные действия, как было описано выше, но и враждебное отношение. (См. «Враждебность и литература»)

Третье и самое безобидное — это когда литература вызывает враждебные эмоции как сопереживание. Эдгар По именовал это как «totality effect» — потрясение чувств. Оно связывалось с кульминационным моментом произведения и должно было создать у читателя эмоциональный шок. Человек, склонный к эмпатии, без сомнения, может разделить бешенство, негодование и злобу вместе с литературным героем.

Враждебность и литература.

Враждебность — это тенденция создавать образ врага там, где для этого нет реальных оснований. Часто она является непосредственной причиной агрессивного поведения.

Рассмотрим приемы, которые средства печати (СМИ) применяют для провокации враждебности:

1. Метод сверхинформирования. «Используется, когда…необходимо вызвать негативную реакцию к какому-либо явлению»[17] или человеку. «Во время выборов данный прием активно применяется в форме «информационного взрыва»»[18]. Одна из соперничающих сторон начинает агитировать за своего оппонента. Обилие информации, пусть даже положительной, не приносит оппоненту успеха, вызывая у людей лишь раздражение и злобу.

2. Метод ассоциативного мышления. «Так, во время югославского конфликта в 1998 году… на Западе были опубликованы статьи, посвященные технологии «демонизации сербов». Главный вывод: если непрерывно и долго помещать слово «серб» в отрицательный контекст (просто включать в описание страшных событий и в окружение неприятных эпитетов)» [19], то у людей возникает устойчивая неприязнь к сербам. Эффективность этого метода продемонстрировала «антисербская» кампания западной печати в 1993-95 гг.

3. Метод «психологического шока» удачно был применен в первую мировую войну. Пресса буквально «бомбила» массовое сознание статьями о жестокости солдат кайзера. Изуверские картины должны были вызвать ненависть ко всем немцам. А ненависть, по Е. Ильину, — это «сильно выраженное чувство враждебности».

Вот несколько примеров, почерпнутых из статьи Р. Зульцмана. «Пропаганда как оружие в войне»:

Всю мировую прессу обошла ложь об отрубленных солдатами детских руках. Для католиков была придумана легенда о распятии католических священников: их, якобы, подвешивали к колоколам. Самой «гнусной и одновременно самой действенной ложью» стало сообщение о том, что немцы перерабатывают трупы солдат, своих и чужих, на стеарин и на корм для свиней. Общественность негодовала. Для Китая это сообщение стало формальным поводом для вступления в войну на стороне Антанты.

Заметка о том, как кайзер добывает жир из трупов солдат, раздула «пламя ненависти среди американских граждан и среди народов других цивилизованных стран. Совершенно нормальные люди, узнав об этом, сжали кулаки и бросились к ближайшим бюро по вербовке в армию. Теперь им рассказывают, что в действительности они были обмануты и одурачены»[20].

Отметим, что случаи этих зверств так и не были доказаны. (Repington. «Diary of the World War»).

4. Повторение как провокация враждебности. «Самый эффективный способ пропаганды — неустанное повторение одних и тех же утверждений, чтобы к ним привыкли и стали принимать не разумом, а на веру».[21] Антонио Грамши писал: «Это — не изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании. Это огромное количество книг, журналов, брошюр, газетных статей…, которые без конца повторяются».

Антисоветская пропаганда на западе была построена как раз по такому принципу. «Содержание…«Нью-Йорк таймс», лондонской «Таймс», парижской «Монд», западногерманской «Франкфурт альгемайне цайтунг» и других ведущих буржуазных газет таково, что нет буквально ни одного номера, где бы — антисоветские домыслы, выпады, намеки, предположения…не занимали заметного, а часто и ведущего места».[22] «Жонглирование стереотипами, массовая дезинформация призваны создать атмосферу одобрения общественным мнением любых антисоветских, агрессивных, милитаристских акций».[23]

5. Подмена понятий. «Подмена — заключается в использовании благоприятных определений для обозначения неблагоприятных действий (или наоборот)».[24] Целью приема является создание одобрительного (враждебного) отношения к насилию и тем, кто его совершает. В войне США с Ираком об англо-американских солдатах принято писать как о «союзниках», их действия обозначаются нейтрально — «союзники продвинулись» (заняли), «солдаты освободили такую-то местность». Иракских же солдат чаще именуют террористами и фанатиками.

Во время Вьетнамской войны в США газеты использовали специальные словари для того, чтобы произвести на читателя нужное впечатление. «Так, с 1965 г. военные действия во Вьетнаме назывались в прессе «программа умиротворения». Это слово настолько вошло в обиход, что в газетах можно было прочесть такое сообщение: «Одна деревня так упорно сопротивлялась умиротворению, что, в конце концов, ее пришлось разрушить».[25]

6. Использование семантических мифов. Известная фраза «Нам нужна одна победа…» — пример такого мифа. Подобная мифология состоит из «аллюзий, реминисценций, цитат из Великой Отечественной войны, объективированных в коллективной памяти, фольклоре…литературных и кинематографических клише». (Г.Зверева). Данные мифы спекулятивно используются применительно к Чеченской войне в России. Их использование рассчитано на ассоциативную подмену образа врага — с «немца» на «чечена» и перенесения враждебности с одной фигуры на другую. Г. Зверева в своем исследовании Чеченской войны как культурного феномена утверждает, что «общим местом при производстве масскультурной продукции стало использование» семантических мифов второй мировой войны при описании чеченских событий. Эта аппеляция к народной ненависти, в сущности, попытка обмана с целью заставить русский народ враждебно относиться к чеченскому.

7. Создание атмосферы страха, неуверенности в будущем. Этот прием сродни созданию фобий с помощью литературы в сектах (см. ниже), активно использовался в антисоветской пропаганде.

Книга английского генерала Д. Хэкета «Третья мировая война» выписана в духе апокалипсиса. Называется даже дата начала войны — 1985 год. Гнетущее и угрожающее впечатление ядерного катаклизма.

Брошюры «Советская военная мощь», «Советский ядерный кулак над Европой» говорят об угрозе со стороны СССР. Указанная литература нагнетала враждебность к русским в западном обществе. С ее помощью готовился « «человеческий материал», рекрутируемый в империалистические армии».[26]

Резюме

Таким образом, «насилие и литература» имеют несколько общих моментов, а именно:

1. Литературные образы (символы) — есть следствие врожденных комплексов агрессивности.

2. Литература — в ее древнем понимании сама может быть актом агрессии;

3. Литература — может содержать описание насилия (если прямо не влияет на уровень агрессивности);

4. Агрессия может быть следствием или источником литературного творчества;

5. Литература — может влиять на уровень агрессивности; служить агрессивным целям.

Оглавление  


[1] Большой энциклопедический словарь: Искусство.
[2] Мифы народов мира. с.451 т.1
[3] Там же
[4] «La mutilation sacrificielle et l'oreille coupee de Vincent Van Gogh», 1930
[5] Г. Хельвайн. «Жертвенное членовредительство»
[6] Волошинов В.Н. (Бахтин М.М.), 1927. Фрейдизм. Фрейдистская философия культуры
[7] Е. Головин. Веселая заметка.
[8] Волошинов В.Н. (Бахтин М.М.), 1927. Фрейдизм. Фрейдистская философия культуры
[9] А. Бэддели. Ваша память.— М: Эксмо — пресс, С.12
[10] Чалдини, Кенрик. Учебник социальной психологии: Агрессия. с.75
[11] Там же с.75
[12] Чалдини. Психология влияния. — С.П.: «Питер», с. 68
[13] Современный словарь иностранных слов. — М: «Русский язык», с.491
[14] Энциклопедии методов пропаганды (интернет-ресурс)
[15] Там же.
[16] Там же
[17] Р. Зульцман. «Пропаганда как оружие в войне»
[18] Там же.
[19] Д.А. Волкогонов. Подрывные действия империализма в области общественного сознания.
[20] Там же.
[21] Энциклопедии методов пропаганды
[22] С.Кара-Мурза. Манипуляция сознанием.
[23] Д.А. Волкогонов. Подрывные действия империализма в области общественного сознания.
[24] Иллюстрированный энциклопедический словарь. — М: «Большая научная энциклопедия».
[25] Ф. Фаткулина. О деструктивной лексике русского языка.
[26] Там же.

© Дмитрий Жмуров
© Публикуется с любезного разрешения автора.

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2018.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов