.
  

© Александр Рубакин

Теория библиопсихологии Н.А. Рубакина

Рубакин. БиблиопсихологияНиколай Александрович Рубакин считал, что создание новой психологической науки, которой он дал название «библиологической психологии», или «библиопсихологии», — главное научное достижение его жизни. А между тем из всего им сделанного в жизни именно библиопсихология возбудила больше всего возражений и критики со стороны наших ученых и именно из-за нее начали резко критиковать работы Рубакина в 1930-е годы.

В чем дело? Почему же эта новая наука вызвала такие дискуссии, в которых была затронута и личность самого Рубакина?

Создание этой теории — результат почти полувекового изучения читателя и книги, изучения, основанного на анализе действия сотен тысяч книг на сотни тысяч читателей, результат практических наблюдений и теоретических выводов Рубакина. Эта теория родилась из практики, притом практики огромного масштаба и по числу наблюдений и по времени наблюдений.

Создание этой теории началось еще тогда, когда Рубакин был совсем молодым человеком, когда вышли его первые научно-популярные книжки. Больше того, он и начал писать эти книжки, учитывая сперва еще интуитивно запросы читателей и их психические типы.

Официально библиологическая психология родилась на свет 22 октября 1916 года, когда в Женевском педагогическом институте Ж.Ж. Руссо была открыта секция библиопсихологии на заседании, созванном директором этого института Пьером Бовэ, профессором Женевского университета

Эдуардом Клапаредом, профессором А. Феррьером и директором Библиографического института в Брюсселе Полем Отлэ. Директором этой секции стал Николай Александрович Рубакин. Фактически только он и работал в ней, так как все прочие вышеназванные лица были только почетным иконостасом. Несколько лет спустя эта секция отделилась от Института Ж. Ж. Руссо и превратилась в самостоятельный Институт библиологической психологии, но, кроме названия, по сути дела ничего не изменилось.

Все работы Рубакина по изучению читательства, которые он печатал с самого начала 90-х годов прошлого века, были подготовительными к созданию на их основе библиопсихологии, хотя он сам еще не рассматривал их с этой стороны. Таковы «Этюды о русской читающей публике» (1895), ряд статей о влиянии книги, «Практика самообразования» (1914), «Письма к читателям о самообразовании» (1922) и т. д. В 1922 году вышел его двухтомный труд «Введение в библиологическую психологию», изданный в Париже на французском языке в моем переводе. Кроме того, остался неизданным громадный труд «Основы и задачи библиологической психологии».

«Введение в библиологическую психологию» — первый капитальный труд по библиопсихологии был отмечен только специалистами. На русском же языке уже в 20-х годах Рубакин напечатал ряд статей, развивающих его мысли в этой новой области: «О сбережении сил и времени в деле самообразования» (1914), «Этюды по психологии читательства» (1914), «Библиологическая психология как теория и практика книжного дела» (Прага, 1921), «Что такое библиологическая психология» (1924), «Психология читателя и книги» (1929). И вскоре же в советских журналах и газетах появился ряд статей, в которых авторы обрушивались на библиопсихологию в целом, только отчасти разбирая действительно слабые места и не отмечая того положительного, что было внесено автором в теорию о читательстве.

Такому непониманию мыслей Рубакина способствовало, впрочем, и то, что, в то время как его популярные книжки были написаны ясным, понятным, доступным до предельности языком, все его работы по библиопсихологии написаны очень сложным, не всегда ясным и четким языком.

Лучше всего мысли и основные положения Рубакина изложены в его большом труде «Психология читателя и книги», изданном в Москве Государственным издательством в 1929 году. Правда, как говорил сам автор, после этого в библиопсихологию им было внесено много новых мыслей и фактов. Но все-таки основные положения этой теории, формулированные ее создателем, остаются теми же. Поэтому мы здесь будем придерживаться основных формулировок автора, сделанных именно в этой книге.

Рубакин дает два определения библиопсихологии — одно, так сказать, предварительное, другое — развернутое, полное. В самом же начале он ее определяет так: «библиологической психологией... мы называем психологию книжного дела в процессе его эволюции и диссолюции, то есть развития и упадка, в связи с условиями окружающей социальной среды — места и времени». «Библиопсихология есть наука о социальном психологическом воздействии».

Уже это определение указывает на значение, придаваемое автором социальной среде в предмете библиопсихологии. Правда, тут же надо оговориться, что при определении социальной среды классовой принадлежности Рубакин отводит далеко не первое место.

Рубакин дальше определяет и область применения библиопсихологии: «Приурочивать библиопсихологию к библиологии и видеть в ней один из отделов этой последней, тоже неправильно: библиопсихология охватывает библиологию целиком, рассматривая книгу, как явление психологическое. Для библиопсихолога техника набора и печатания книг есть психология набора и наборщика, печатника и типографщика, издателя и издательства, покупателя и продавца, книжного спроса и предложения, циркуляции книг и в пространстве и во времени. Все без исключения отрасли книжного дела библиопсихолог изучает как и библиолог, но не иначе как с психологической стороны... Таким образом, и наука о книжном деле является для библиопсихолога психологией книжного дела и всех его отраслей в их взаимном влиянии, в их функциональной зависимости».

Книжное дело представляет собой трудовой процесс, так как «предполагает и работника, и его труд, и социальную среду, и различные соотношения этого трудового процесса с производственным процессом вообще». «Мы будем понимать под термином «книжное дело» трудовой процесс производства, круговращения и потребления ценностей, печатного, рукописного, а также устного слова». Поэтому объектами библиопсихологического изучения в процессе книжного дела становятся:

  1. Работники его и их психические типы.
  2. Их труд и его психические особенности.
  3. Продукты их труда, от качества которого зависит степень воздействия печатного, рукописного и устного слова на индивида и коллектив.
  4. Социальная среда, обусловливающая и качественную и количественную сторону психологии книжного дела как трудового процесса.

Одной из задач библиопсихологии ставится «объективное изучение поведения работников книжного дела во всех отраслях этого последнего». А так как в труде каждого работника имеются два элемента — элемент труда умственного и элемент труда физического, то надо изучать оба эти элемента. Расширяя, таким образом, объект изучения, Рубакин говорит, что под книжным делом надо понимать «не только совокупность книг и совокупность произведений печатного, рукописного и устного слова, но и совокупность всех трудовых процессов, которыми эти ценности созданы в прошлом, создаются в настоящем и будут создаваться в будущем». Книжное дело есть, таким образом, «труд и трудовой процесс. Психология книжного дела есть психология такого труда и процесса».

А под книгой Рубакин подразумевал «всякое произведение слова, будь это слово печатное, рукописное или устное». Но между этими тремя формами книги существует теснейшая связь. Отсюда вытекает необходимость различать творчество авторское и творчество читательское, творчество оратора и творчество слушающего его. Одни здесь передают, другие получают. Кто передает и кто получает, какая разница между «передающим» и «получающим»?

Рубакин еще в 1901 году в книге рассказов «Искорки» указывает, что «и индивидуальные особенности личности, и мельчайшие условия обстановки, душевное настроение, испытываемое в такой-то момент, все это влияет на то, какая книга подействует на такого-то читателя.

Но что какая-либо книга из десятков и, может быть, сотен имеющих случай проходить через его руки на него подействует непременно, раз исторические условия, переживаемые народом, такие, а не иные, раз народное сознание работает и не может не работать над такими-то вопросами... это уже несомненно. Изучать читателя из народа — это значит изучать пути мышления народного в его наиболее культурных представителях, изучать, как народ додумывается до своего, читая чужое и размышляя над чужим».

Следовательно, Рубакин уже тогда рассматривал не какие-то только индивидуальные реакции читателя на книгу, но и реакции, обусловленные историческим моментом, социальными причинами, и это ставил в основу исследования читателя.

Он как бы брал читателя в условиях его исторической обстановки и изучал его в связи с нею.

Он и дальше подчеркивает, что «такие явления, как литература, книга, писатель, читатель и все книжное дело суть явления социальные, равно как и человеческий язык. Создавание, циркуляция, утилизация библиопсихологических ценностей — явления социальные. Нет и не может быть в области книжного дела ни одного психического явления, которое не было бы обусловлено социальным фактором. Как чтение, так и влияние книги предполагают для своего существования социальную среду, обусловливающую как их происхождение, так и их развитие и результаты... Подобно этому индивидуализация чтения и обучения предполагает существование социальной среды, в которой происходят эти явления и которые постоянно и неизбежно влияют на самую индивидуализацию, ее ход и даже суть».

До Рубакина никто, по существу, не подходил научно к вопросу об изучении книги, ее влияния, и читателя, его восприятия книги. А между тем это важнейший вопрос современности, когда книга стала играть такую огромную роль в жизни народа и в жизни личности и когда использование огромных книжных богатств, имеющихся в нашей стране, возможно только при точном изучении их, при точном изучении возможностей и особенностей читателей.

Теория чтения — одна из основных частей библиопсихологии. Она основана на изучении психологии читателя, книги и психологии влияния книги на читателя.

Для изучения психологии читателя Рубакин рассматривает различные психические типы читателей. У читателя мышление может быть конкретным или абстрактным, синтетическим или аналитическим, индуктивным или дедуктивным, и т. д.

Но книги тоже написаны авторами, у которых психический тип является конкретным или абстрактным, синтетическим или аналитическим и т. д., как и у любого читателя, то есть как у любого человека. Психический тип автора отражается и в типе написанной им книги и в изложении им предмета. Какое же практическое значение для процесса чтения и процесса усвоения прочитанного имеет такая классификация читателей, авторов и книг по их психическому типу? Она имеет очень большое значение, и вот почему.

Для того чтобы содержание книги лучше дошло до понимания и усвоения читателя, надо, чтобы психический тип книги, то есть и ее автора, соответствовал психическому типу читателя. Это значит, что если читатель имеет психический тип конкретного склада, то он легче всего и быстрее всего усвоит и поймет книгу, написанную автором такого же психического типа. Это не значит, что он не усвоит и книгу, написанную автором другого психического типа. Но на это у него уйдет больше времени и усилий, чем если бы он читал и изучал книгу, психический тип которой соответствует его типу.

Такое соответствие между психическим типом читателя и книг дает огромную экономию для понимания и усвоения читателем содержания книги.

Но, зная книгу, ее тип, можно через нее определить и психический тип ее читателя. «Одна и та же книга действует на разных субъектов по-разному в зависимости от свойств их психического типа. Каждый отзыв каждого читателя о книге, фразе, слове уже представляет его реакцию на них. Его характеризует даже отсутствие реакций, слабость или сила их, длительность или быстрота, с какой он реагирует на библиопсихологического раздражителя, медленность наступления реакций, продолжительность их существования, их интенсивность и т. д.»

В свою очередь, читатель, зная свой тип, получает возможность при выборе книги для чтения делать поправку на самого себя. «Например, — пишет Рубакин, — если я не способен к мышлению образами, то я не судья ни стихов, ни художественной стороны беллетристических, да и других произведений: я на образность речи реагирую очень слабо... Или, напротив, если я не способен мыслить отвлеченными понятиями и абстрактными рассуждениями, а мыслю образами, я не могу быть судьей, например, сочинений Д. С. Милля:  они меня не захватят, потому что покажутся чересчур бледными». С другой стороны, «зная качества книги и наблюдая реакции данного читателя на эту книгу, мы по этим реакциям получаем возможность судить о свойствах того читателя, который на такой раздражитель так реагирует».

Следовательно, необходимо изучение психических типов читателей и психических типов книг и авторов их, для того чтобы рекомендовать читателям те книги, которые они, вследствие своего собственного психического типа, могут легче и быстрее усвоить.

Рубакиным и была создана классификация типов читателей и типов книг. Все понимают, насколько трудно было провести такого рода классификацию и насколько надо было знать те книги, которые можно было рекомендовать читателям данного типа. Рубакин проделал колоссальную работу по классификации типов книг, и на основании этой классификации он, определив с другой стороны тип читателя, рекомендовал ему книги, соответствующие его психическому типу.

Переписка Рубакина с читателями, его непосредственный контакт с ними в библиотеках показали ему, что правильная рекомендация книг читателям повышает спрос на книги с их стороны. Так, в 1929 году, в библиотеке Народного дома в Лозанне, где Рубакин организовал библиопсихологическое изучение читателя, в результате этого изучения и соответственного подбора книг для читателя выдача научных и научно-популярных книг возросла почти в 50 раз.

Рубакин составил анкеты для читателей, чтобы выяснить их психический тип. В опросном листке анкеты содержалось 37 вопросов, кратко сформулированных. Но тут же Рубакин замечает, что «ответы на прямо поставленные вопросы не показательны». Особенно показательно то, что записывается в опросном листке рефлективно, несознательно, необдуманно. Поэтому составитель опросного листка должен быть очень тонким, вдумчивым человеком, превосходно знакомым с социальными и психологическими условиями того места и времени, к каким относится анкета.

Во всех своих предыдущих рассуждениях Рубакин принимал как раздражитель на читателя всю книгу в целом. Но книга действует как раздражитель «лишь потому, что действуют отдельные фразы ее, совокупность которых она представляет...», а в каждой фразе каждое отдельное слово тоже выступает в роли раздражителя. Значит, книга — это коллектив целой массы более мелких раздражителей. Исследование такого действия книги должно быть поэтому сведено к исследованию фраз и слов.

К тому же, прежде чем начинать эти исследования, говорил Рубакин, надо «исследовать самого исследователя». Его суждения обо всех элементах книжного дела и прежде всего о книге будут зависеть от его социального типа — классового, национального, профессионального. Затем они зависят от его психического типа — он может быть аналитик или синтетик, теоретик или практик, конкретного или абстрактного типа, и т. д. То есть к нему надо подойти с теми же критериями, с какими мы будем подходить к изучению читателя и типа книги. То есть в начале каждого такого исследования должна быть сделана поправка на самого исследователя. Это, по мнению Рубакина, дает максимум объективности исследования.

Вводя все новые и новые элементы для изучения вопросов читательства и книги, Рубакин анализирует и учитывает все факторы, участвующие в книжном деле в целом. Тем самым он крайне усложняет проблему изучения, так как число этих факторов чрезвычайно велико и, кроме их самих, надо учитывать их взаимодействие, взаимовлияние. В результате мы погружаемся в такую бездну психологического анализа, что за деталями начинаем не видеть самого главного, основного. Таким образом, даже согласившись с правильностью классификации и изучения всех элементов книжного дела, приходится признать, что его изучение необычайно сложно и вряд ли может иметь массовый характер.

После рассмотрения социально-психологических основ библиопсихологии Рубакин обосновывает ее биологические корни. Он это делает, исходя из павловской теории естественных (безусловных) и условных рефлексов. Любопытно, что Рубакин подошел к биологическому обоснованию своей теории, еще не будучи достаточно знаком с учением Павлова, и тем не менее он подошел очень близко к нему, а впоследствии, когда у него завязалась переписка с И.П. Павловым по этому поводу, он увидел, что его точка зрения в этом вопросе полностью совпадает с точкой зрения Павлова. Биологическое обоснование изучения читателя и книги нам представляется как наиболее сильная сторона теории библиопсихологии, именно та, которая нуждается в более полной дальнейшей разработке.

Как известно, рефлекс — это реакция организма на то или другое внешнее или внутреннее раздражение. Абсолютные рефлексы — это врожденные естественные реакции: человек отдергивает руку или ногу, когда ему причиняют боль, закрывает глаза, когда ему в лицо ударяет яркий свет, ребенок начинает сосать грудь, когда его к ней прикладывают, и т. д.

Условные рефлексы — это реакции организма, создавшиеся в результате привычки, повторения действия одних и тех же раздражителей. Водитель автомобиля в силу условного, выработанного у него повторением рефлекса останавливается, когда в светофоре зажигается красный свет. Мы в нашей жизни сплошь в силу воспитания, обучения и т. д. проявляем наши условные рефлексы, без создания которых наша жизнь была бы невозможной. Рубакин пишет: «Рефлексы суть элементы постоянного приспособления или уравновешения, — закономерные, машинообразные реакции организма, обусловленные организацией данной нервной системы».

«Совокупность рефлексов, — писал И.П. Павлов, — составляет основной фонд нервной деятельности как человека, так и животных». Рубакин дополняет эту мысль, говоря: «На рефлексе же основаны творческие силы организма».

Основываясь на строго научном понятии рефлекторности слова — устного, или печатного, или письменного, Рубакин правильно подходит к изучению воздействия книги на читателя. Насколько мы знаем, до него никто не подходил к изучению книги и читателя с точки зрения научной физиологической теории рефлексов, основанной на учении И.П. Павлова.

В книжном деле первую роль играют так называемые условные рефлексы, то есть рефлексы, выработанные в результате опыта жизни, путем повторения одних и тех же действий, привычек. «Чтение, слушание, понимание, мышление, обучение, образование — все это различные формы условных рефлексов и суперрефлексов». «Человеческую речь нельзя не рассматривать как чрезвычайно сложную систему высших условных рефлексов». Но, будучи само рефлексом, всякое слово вместе с тем постоянно является источником рефлексов. Всякое слово, которое мы слышим или читаем, может стать, по отношению к слушателю или читателю, некоторой формой воздействия, идущего извне».

«Слово, — говорит Павлов, — благодаря всей предшествующей жизни человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражениями, приходящими в большие полушария головного мозга, все их сигнализирует, все их заменяет и потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения».

«Поэтому, — делает вывод Рубакин, — можно утилизировать слово как реактив на человека (Под словом «реактив» Рубакин подразумевает «раздражитель»). Двигательные реакции, им вызванные, могут быть трех главных типов: или реакции притягивания, или отталкивания, или безразличные, заторможенные.   

Павлов назвал человеческую речь второй сигнальной системой в отличие от первой, которая имеется и у животных и в которой раздражение идет непосредственно от внешних ощущений. Поэтому слово для человека — раздражитель, вызывающий у него определенные реакции, связанные со значением этого слова. Но одно и то же слово может вызывать у человека различные и даже противоположные реакции.

Слово действует на человека в зависимости от социальной среды, к которой он принадлежит, в зависимости от того, с чем это слово связано в его прошлом, в зависимости от психического склада данного человека.

Мы уже говорили, что, подчеркнув значение социальной среды, Рубакин выделяет среди людей различные психические типы.

И.П. Павлов классифицировал людей по типам их высшей нервной деятельности. Это была классификация физиологическая, довольно точная, но все-таки чаще всего трудно применяемая в повседневной практике, как это признавал и сам Павлов. Но и в таком виде эту классификацию можно было бы положить в основу классификации типов читателей, предложенной Рубакиным. Недаром он так был увлечен теорией Павлова, как только с нею познакомился, хотя еще до этого разработал свою теорию психических типов, основанную на психологии. Теория Павлова его восхитила, потому что под науку менее точную — психологию — она подводила серьезную физиологическую основу.

Рубакин показал тесную связь между ролью условных рефлексов и чтением, вернее их роль в чтении. Понятие слова как «раздражителя», формулированное еще А. Потебней, Рубакин привел в соответствие со строго научным понятием условного рефлекса.

Теория Рубакина возбудила большой интерес и у И.П. Павлова, крупнейшего физиолога нашей эпохи. Еще до выхода в Москве книги «Психология читателя и книги» (1929 г.) Рубакин во время работы над нею вошел в переписку с И.П. Павловым. В письме к Павлову от 12 февраля 1926 года он писал: «Многоуважаемый и дорогой Иван Петрович... в очень немногих строках Вы дали мне и другим работникам нашей секции очень много. Спасибо и спасибо. Хотя я Вам и послал мою книгу (на французском), но, кажется, забыл предупредить, что она написана вовсе не для ученых, а главным образом для библиотекарей, и не столько для того, чтобы решать вопросы, сколько для того, чтобы поставить их и показать ту связь, которая неизменно существует между теорией литературы и литературной критикой, с одной стороны, и между естественнонаучной постановкой исследования тех же явлений. Громадное значение теории условных рефлексов для теории книги и литературы показано в моем труде «Основы и задачи», который... еще не печатается из-за некоторых идейных разногласий».

11 мая того же года, благодаря Павлова за ответ и присланные им книги, Рубакин пишет: «...книга Ваша притянула к себе всех нас, работников секции, словно какой магнит. Даже только посмотрев ее страстно, не могу не видеть, какую опору она дает нашей библиопсихологии, и особенно отделу о мнеме и влиянии книги».

Насколько Павлова заинтересовали теории Рубакина о действии слова и книги, можно судить по его письму к Рубакину от 15 августа 1925 года, выдержки из которого мы приводим: «Чрезвычайно обрадован, что наши лабораторные труды оказались полезными для такого великого культурного дела, как взаимодействие книги и читателя. Ваши программные сообщения прочел тогда же, а теперь принялся за чтение книги. Конечно, важнейшим пунктом в библиопсихологической работе является классифицирование и констатирование психических явлений... А это представляется мне в высшей степени трудным и сложным делом. Основные линии нервной деятельности (высшей) более или менее ясны, но детали подавляют. Отдельные нервные типы часто содержат такие противоречивые черты, что не знаешь, что считать главным и что второстепенным и производным и как представить себе общий механизм типа. Но все должно преодолеть и наше и Ваше исследовательское усердие, или по крайней мере будем надеяться на это».

Таким образом, даже Павлов, определявший типы высшей нервной деятельности экспериментально, признавал великую трудность их определения — и действительно, вопрос об их определении и теперь служит предметом спора у физиологов. Что же сказать об определении психического типа читателя, величины, в которой играют роль не только психологические и физиологические факторы, но и социально-экономические, и наследственные, и политические, и другие? К сожалению, смерть И.П. Павлова помешала установить более тесный контакт, а были все данные для того, чтобы произошло слияние теории И.П. Павлова с библиопсихологией на почве классификации типов читателей и изучения процесса чтения.

Но тем не менее совершенно ясно, что разработка библиопсихологических положений в тесной связи с павловской теорией условных рефлексов могла бы дать очень многое. Несомненно, найдутся исследователи, которые изучат этот вопрос, и тогда многое в теориях Рубакина встанет на свое место и многие идеалистические уклоны будут сметены точными научными данными.

Определив значение слова как раздражителя, притом психического, Рубакин переходит к рассмотрению «библиологических основ библиопсихологии». Для этого он излагает теорию известного немецкого психолога Р. Семона — теорию так называемой мнемы. Семон был крупным биологом-дарвинистом и жил в начале XX века. Им был предложен термин «мнема» взамен термина «память», который он считал «наследием старой психологии», определявшей ее как «способность души». Прежде всего надо отметить, что в результате каждого раздражения из внешней среды у человека появляется возбуждение, являющееся «психическим коррелятом» раздражения и представляющее весьма сложное явление. Возбуждение проходит через две фазы. В первой оно появляется во время действия раздражителя и достигает своего максимума. Когда действие раздражителя кончилось, возбуждение снижается, но не сразу, а постепенно, оно как будто исчезает, однако живое вещество организма сохраняет след от испытанного им возбуждения. И по отношению к типу раздражения, уже имевшему место, организм становится более восприимчивым сравнительно с другими, еще не испытанными типами раздражений.

Изменения, которые произошли в живом организме, в его веществе, Семон назвал энграммами, то есть записями, так как все испытанное организмом вроде как записывается в его живом веществе.

Совокупность таких записей — энграмм, по Семону, и образует мнему. Энграммы в большинстве находятся в организме в скрытом состоянии, но они могут быть вызваны к жизни, извлечены, оживлены, «вынесены в сознание», и тогда их называют экфориями. Раздражители фактически никогда не бывают простыми, они всегда состоят из ряда элементов, целых комплексов элементов внешнего мира — одновременно действуют, например, лучи света, запахи, температура воздуха и т. д. Поэтому и энграммы тоже являются сложными, так как одновременно записывают ряд раздражителей, а не один только.

Рубакин всюду подчеркивает, что социальная среда представляет собой фактор огромной важности, «она стоит на первом месте, и наше поведение определяется главным образом мнемою социальной, а не наследственной. Почти все прирожденные реакции человека затронуты социальными влияниями». «Социальная среда поставляет нам энграммы социального опыта человечества, ею же накопленные и коллективно и индивидуально создаваемые...»

Исходя из таких положений, Рубакин и излагает «методы библиопсихологического исследования книжного дела». По его мнению и намерению, методы эти должны быть объективными, реальными. Так ли это получается после их изложения? Предоставим слово ему самому.

«Библиопсихология, — говорит Рубакин, — должна стать наукой объективной. Она должна стать такой для того, чтобы дать возможность всякому работнику книжного дела объективно ориентироваться во всей сложности этого дела в любое время и в любом месте... Объективная классификация книг должна помочь нам ориентироваться в бесконечном разнообразии книжных сокровищ... Объективная классификация авторов должна помочь нам ориентироваться в истории литературы... Значит идеалом ее (библиопсихологии) должно быть точное знание».

Отсюда следует, что одна из важнейших задач библиопсихологической методологии — борьба с субъективностью суждений во всех областях книжного дела... Но «субъективна всякая проекция чужой речи, построенная всяким читателем или слушателем. Субъективны поэтому и суждения о книгах решительно всех историков и теоретиков литературы, критиков и библиографов, потому что все они принимают свои субъективные суждения за максимально правильные, а то и за единственно верные». «Каждая мнема в большей или меньшей степени искажает реальность, кое-что прибавляет к ее проекции из своих запасов и кое-что игнорирует в реальности, потому что чего нет в мнеме, того не будет и в проекции, построяемой из ее элементов».

Понимание реальности по Рубакину представляет собой лишь проекцию наших мнематических энграмм на существующую действительность.

«Подобно тому, как изображение, отбрасываемое из проекционного прибора на белый экран, покрывает его фигурами и красками, каких на самом экране нет, так и построенная нами проекция покрывает собою реальность, мешая видеть ее. И мы реальности действительно не видим, принимая нашу проекцию за таковую. Для нас эта наша проекция есть реальность».

«Понятие проекции, — пишет дальше Рубакин, — играет в библиопсихологии очень важную роль. Задача этой науки сводится к изучению читательских, авторских и других проекций и к их сопоставлению с реальностью».

Но ведь тогда получается, что мы вообще не можем установить реальности. «Изменение нашей мнемы ведет за собою изменение того, что мы приписываем книге, т. е. той проекции, какую мы из элементов нашей мнемы построили для этой книги». «Сколько у книги читателей, столько у нее и содержаний». Конечно, в этом рассуждении есть много правильного, и мы все знаем, что в зрелом возрасте или в старости, перечитывая уже знакомые нам с детства книги, мы иначе их воспринимаем. Но ведь содержание книги от этого не меняется. Меняется наше отношение к ней, потому что мы сами изменились. Гора, на которую мы смотрели в детстве, остается той же, когда мы ее видим в старости, но она пробуждает в нас иные эмоции и иные мысли. Почему же тогда переносить изменения в нашей мнеме на тот предмет, к которому она относится, и утверждать, что он реально не существует сам по себе? Это уже переходит в отрицание реальности и делает невозможной именно ту оценку книг, которой сам Рубакин занимался всю свою жизнь. В своей теории библиопсихологии, отрицая всякое реальное содержание книги, он противоречит собственной многолетней практике. Вот что он пишет: «По общераспространенному мнению, уже укоренившемуся в течение веков, во всяком печатном, рукописном и устном слове имеется определенное содержание, а именно такое самое, какое в них вложено раз навсегда. Оно имеется потому, что говорящий и пишущий, в процессе речи, «вкладывают» его во всякое свое слово, фразу, текст. Но ведь это слово, эта фраза, этот текст разными читателями воспринимается по-разному, — отсюда разные толкования их разными людьми, споры о них... Оказывается, что содержание, вложенное в устную или письменную речь ее авторами, всегда испытывает некоторую перемену в процессе слушания или чтения»... Отсюда следует, что надо изучать особо процесс вкладывания и процесс получения.

Рубакин непрерывно подчеркивает, что «раздражитель не есть передатчик, а лишь возбудитель переживания». И в подтверждение этого он ссылается на выводы двух исследователей: немецкого филолога Вильгельма Гумбольдта и русского профессора Александра Потебни. Их выводы он формулирует в виде закона, который называет «законом Гумбольдта — Потебни».

Кратко он этот закон формулирует так: «Слово, фраза, книга суть не передатчики, а возбудители психических переживаний в каждой индивидуальной мнеме. Это значит: что ни вкладывал бы писатель в свои произведения, а оратор в свою речь, их содержание не дойдет до читателя или слушателя; хотя оно в это произведение вложено. Между ним и читателем и слушателем — пропасть. Чтобы оно дошло по адресу, читатель и слушатель должны сами создать его из элементов собственных мнем. А это может случиться только тогда, когда мнема слушателя и читателя имеет те же энграммы, как и мнема оратора и писателя. Но такое создавание не есть передача, а возбуждение. Всякий читатель и слушатель всегда видит перед собой только свою собственную проекцию чужой речи».

Такие утверждения, по существу, не сближают автора с читателем, а отдаляют их друг от друга. Вероятно, Рубакин и сам чувствовал неправильность своих выводов, чувствовал одиночество писателя. В своем письме к М. Горькому от 4 октября 1922 года он писал: «Все люди одиноки, а из всех людей всего более одинок писатель. И чем более он одарен талантом и любовью к надземному, т. е. человечеству, тем более он одинок. И тем менее понимают читатели и его мысли, и чувства, и слова, и намерения, страдания».

Любопытно, что сам Рубакин опровергает всей своей жизнью эти пессимистические размышления. Ведь вся его работа была построена на общении с читателем, и вся его переписка с читателями показывает, насколько читателям были близки его мысли и интересы.

Если бы рассуждения Рубакина были правильны, то что же книги давали бы людям? Только проекции их собственных переживаний и мыслей? А на деле все-таки каждая книга оставляет что-то у читателя, чему-то его учит. Вложенное автором содержание книги как-то переходит в голову читателя. Книга может возбуждать в нем и его собственные эмоции и мысли, это несомненно, и в этом ее ценность. Но это уже второстепенный эффект книги, а не основной. Нельзя свести все ее действие только к возбуждению переживаний и мыслей читателя. Тогда логически пришлось бы сделать вывод из теории Рубакина, что содержание книги непознаваемо, то есть она, по определению Канта, «вещь в себе». А это целиком противоречит не только нашему материалистическому миропониманию, но и миропониманию и всей деятельности самого Рубакина. Он сам писал свои книги прежде всего для того, чтобы научить читателя, передать ему содержание книги и так, чтобы это содержание возбуждало у него эмоции и переживания.

В библиопсихологической теории Рубакина надо, как у Гегеля, отбросить идеалистическую шелуху и взять в ней здоровое зерно. А такие зерна у него есть, и изучение влияния книги на читателя, несомненно, имеет огромное значение для всего книжного дела.

Странно, что, показав совершенно ясно и четко социальное происхождение и значение библиопсихологии, Рубакин стал рассматривать книгу как проекцию психики читателя, отрицая за книгой ее содержание и его воздействие. Вся практика жизни Рубакина показывает действие именно содержания книги, конечно учитывая индивидуальную реакцию читателя на нее. Нельзя сводить реальность к нулю, к чему-то непознаваемому, чуть ли не в стиле философии Беркли, отрицающего вообще существование реального мира. В этом слабая сторона библиопсихологической теории. Критики ее, именно подчеркнув эту слабую сторону, перечеркивают и все прочее содержание библиопсихологии, а между тем эта созданная Рубакиным теория дает ценные указания для разработки теории чтения. Все это нуждается в дальнейшем объективном изучении, для того чтобы, оставив в стороне идеалистические рассуждения автора, взять в этой науке то, что является действительно практически ценным.

Изложение методов библиопсихологического исследования книжного дела Рубакин заканчивает тем, что он называет «основным законом библнопсихологии — «законом консонанса и диссонанса эмоции». В чем же заключается этот закон, носящий такое сложное название? Он «регулирует психологию подхода человека к человеку, например, говорящего к слушающему, пишущего к читающему и обратно». От этого подхода, считает Рубакин, зависят буквально все проекции, какие только каждый из нас создает из элементов своей мнемы как печатному, так и рукописному и устному слову. «Наши проекции чужой речи сооружаются каждым из нас из элементов нашей мнемы, а эта комбинационная работа обусловлена эмоциональным состоянием человека, его настроением, чувствами, страстями, инстинктами, господствующими в нем в данный момент». Во время подхода тут чужое слово, жест, выражение лица, даже тон голоса могут вызвать у другого субъекта эмоцию отталкивания, а это создает неблагоприятную почву для словесного посева раздражений-возбуждений в мнеме собеседника. Поэтому закон консонанса и диссонанса эмоций можно формулировать так: «Печатное, рукописное и устное слово понимаются положительно или отрицательно в зависимости от того, какие эмоции преобладают в читателе или слушателе».

Тут выдвигается на первый план проблема человеческих эмоций во взаимных отношениях людей и в оценке ими других. «Идеи, миросозерцания неизбежно меняются, если изменились эмоции, — пишет Рубакин, — перемены убеждений в разных партийцах очень нередко происходят от перемены эмоций, а не От эволюции их идей и не от накопления знаний... Эволюция нервномозговой системы в животном царстве свидетельствует, что интеллект не столь древнего происхождения, как эмоции. Отсюда следует относительная сила эмоций наследственных».

Вопрос о роли эмоций в поведении человека приобретает особенный интерес в связи с тем, что в своей рецензии на книгу Н. А. Рубакина «Среди книг» В. И. Ленин особо останавливается на проблеме эмоций. Ленин пишет в этой рецензии: «В предисловии г. Рубакин заявляет, что он «на своем веку никогда не участвовал ни в каких полемиках, полагая, что в огромнейшем числе случаев полемика — один из лучших способов затемнения истины посредством всякого рода человеческих эмоций». Автор не догадывается, что... без «человеческих эмоций» никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания истины» '.

1В.И. Ленин, Полное собрание сочинений, изд. 5-е, т. 25. стр. 112.

Но, как мы только что видели из изложения методики библиопсихологического исследования, Рубакин как раз подчеркивает роль эмоций в искании истины. Да и у него самого в его публицистических статьях эмоции проявляются в полной силе, что им и дает их резкую полемическую окраску.

Так эмоциями замыкается круг основных положений библиопсихологии.

Любопытно то, что у самого Рубакина эмоции, несомненно, преобладают над логическими рассуждениями.

Не входя здесь в детальное изложение всей этой «рубакинской» науки, — сам Рубакин называл эту теорию наукой, — мы вкратце изложим некоторые наиболее существенные критические замечания.

Основные недостатки теории библиопсихологии были всего лучше, с нашей точки зрения, вскрыты хорошим знакомым Н.А. Рубакина по эмиграции, видным деятелем Коммунистической партии В.А. Карпинским. Он настолько хорошо критикует основные ошибки и противоречия библиопсихологии, что лучше всего привести целиком некоторые его замечания из письма к Рубакину от 16 февраля 1923 года.

«...Больше всего мешает усвоению В[ашей] книги, а следовательно] распространению В[аших] идей, как раз то, что кажется В[ам] наиболее удачным в методе ее изложения. Именно. Вы сначала на доброй половине книги оглушаете читателя кучей доказательств, что книга вообще — миф, фикция, что познание книги абсолютно невозможно, как невозможно познание других «я» и вообще мира, что челов[еческое] «я» обречено на абсолютное одиночество и т. п. и т. п. Если принимать все это всерьез — а ведь это Ваши теоретические] положения! — то, в сущности, я не читал книги более пессимистической, чем Ваша, и самый эпиграф ее звучит горькой иронией и над книгой вообще и над автором данной книги.

Однако, прочитав вторую половину, читатель убеждается, что не так страшен черт, как его малюют. Это, конечно, утешительно. Но вот что худо: испытывая сильную потребность вернуться к теоретической части, читатель сличает теоретические] начала с практическими] концами и убеждается, после адского труда, что они решительно не сходятся. Кажется, нет ни одного теоретического] положения, к[оторое] не противоречило бы практическому] выводу...

В сущности, если принять всерьез некоторые наиболее общие принципы из числа высказанных в книге, то автор — спиритуалист, соллипсист. Как это ни странно для известного нам Рубакина, но это так. Или иначе: это странно в такой же мере, как то, что Рубакин, написавший десятки популярных книг, которые непосредственно содействовали развитию классового сознания рабочих и крестьян, которые непосредственно развивали чувства классовой вражды и ненависти к угнетателям, которые непосредственно толкали к восстанию, к революции, к гражданской войне, — этот самый Рубакин заявляет себя сторонником «неуничтожаемости личности человеческой рукою человеческою же», противником «возбуждения и культивирования ненависти, мести, злобы и т. п.», сторонником «прекращения всех кровопролитий», т. е. противником гражданской войны и революции!»

Карпинского больше всего интересовал вопрос о практических выводах для агитации и пропаганды среди рабочих и крестьян, для книжного дела вообще. Он находит правильной идею создания «Международного Института библиопсихологии». Но вместе с тем он указывает Рубакину, что создание такого Института в капиталистической стране попросту немыслимо. «1. Ваш Институт, — пишет он в том же письме, — ставит задачей создание наилучших методов агитации и пропаганды. Но буржуазным правительствам и господствующим классам и без того принадлежит монополия в деле агитации и пропаганды: в их руках находятся все научные, технические, материальные средства и персональные силы. Буржуазия практически не заинтересована в Вашем проекте.

2. Ваш Институт не только чисто научное учреждение: он ставит еще чисто практические цели (и правильно!) — руководства чтением на дому и оценки книг не только с чисто научной, но и с «моральной» (как Вы пишете) точки зрения, наряду с созданием кадров интеллигенции, проникнутой Вашими идеями (и это правильно!) — Что это значит фактически? Не более и не менее как вот что. Вы предлагаете буржуазии на ее средства создать Институт с целью воспитания кадров интеллигенции, настроенной оппозиционно к этой самой буржуазии и ее строю б его крайних проявлениях, и с целью усовершенствования и развития агитации и пропаганды в том же оппозиционном духе! Причем руководство всем этим должно находиться в руках этой самой «надклассовой» или «внеклассовой» гуманной, высокодобродетельной и пр. и пр. интеллигенции. Понятно, что буржуазия не только не заинтересована в осуществлении В[аших] идей, а как раз наоборот.

...Единственная страна, к[оторая] глубочайшим образом заинтересована в осуществлении подобной идеи и особенно в практическом, самом широком развитии ее — это Советская Россия... Руководство подобным институтом... Советская Россия может вручить только людям, к[оторые] решительно и бесповоротно стали по сю сторону баррикады... Биб[лио]психологический] Институт д[олжен] б[ыть] основан в России — пока национальный. Руководителем его д[олжны] б[ыть] Вы, Вы не д[олжны] служить связью с отдельными лицами и ячейками биб[лио}психологов в Европе...

В заключение — один из многочисленных частных вопросов. Вы не раз говорите, что огромное большинство людей принадлежит к типу смешанному, или среднему. В параллель с этим я приведу В[аше] утверждение... что библиологическая] пс[ихология] дает возможность писать книги, одинаково удовлетворяющие читателей разных типов... Но в таком случае получается крайне любопытный вывод. Для создания новых книг чисто (формально) психологические] особенности будущих читателей их не важны; вопрос об их изучении отпадает. Остается необходимым лишь изучение фактического] содержания мнемы этих читателей».

Не разделял взглядов Рубакина на книгу как проекцию мнемы читателя, не имеющую своего собственного содержания, и Ромен Роллан, высоко ценивший идеи Рубакина и весьма интересовавшийся ими. Но когда он услышал рассуждения Рубакина о книге, он запротестовал. В своем письме к Рубакину от 1 мая 1917 года он писал ему: «...Но временами хотелось бы взять книгу под защиту против этого исключительного положения. Когда Вы говорите — библиопсихология показывает, что «то, что книга пробудит в душе читателя, зависит от этой души, а не от книги», я думаю, что и книга должна быть принята в расчет: ибо признать, что книга лишь орудие, значит признать, что она не только орудие, и не безразлично, будет ли оно хорошим или дурным. Хотя Потебня был прав, сказав, «говорить это не значит передавать свою мысль другому, это только значит пробудить в нем его собственную мысль», однако хочет он того или нет, именно первый психический центр, первое сильное возбуждение заставляет вибрировать другие. И, короче, если нужно было нам всем сначала пройти через восхищение произведениями очень слабыми, которые в этот период нашего развития нам были более полезны, чем истинно великие творения, то поразительно все-таки, что поистине великие произведения во все века служат самыми большими очагами излучения. Евангелие, соборы, Шекспир или Дон-Кихот, Бетховен или Толстой. Но вот здесь и должен вмешаться ваш «химический анализ», о котором Вы мне как-то говорили и который позволяет найти, в чем секрет силы, заключенный в произведении, фразе или мысли».

Почему же Рубакин создал теорию книжного дела, которая во многом противоречит его собственной практической деятельности? Почему же Рубакин, всю жизнь, как правильно указывает и Карпинский, работавший для распространения знаний, для подготовки революции, пробуждения классового сознания, на склоне лет в своей библиопсихологии отказывается от всего и разводит самые буржуазные пацифистские теории? Причины для этого, несомненно, были.

Рубакин всегда был прежде всего практик. В теоретических вопросах он пытался соединить несоединимое, не мог определить ясной, четкой позиции. Это, видимо, нашло свое отражение и при выработке теории библиопсихологии.

Надо полагать, что многолетний отрыв от Родины, от нового советского читателя также сказался на характере рассуждений Рубакина.

Вторая жена Рубакина, Людмила Александровна, была убежденная толстовка, для которой всякое насилие, война и революция были преступлениями. Она сильно повлияла и на психику моего отца, приблизив его к религиозным размышлениям. Вдобавок во время первой мировой войны Людмила Александровна обратилась еще к одному виду религиозного шарлатанства — христианской науке.

Сказались и тесные общения с Р. Ролланом, который действовал на Рубакина своими идеалистическими концепциями, своим отрицанием всякой войны и насилия. Знаменитая «Декларация независимости духа», опубликованная Р. Ролланом в 1919 году, содержала чисто идеалистические концепции, а под ней подписался и Рубакин, и Бирюков, и даже М. Горький. Влияние всех этих близких и знакомых на Рубакина было в этот период несомненно. Вдобавок к нему в 1919 году приехала новая секретарша, М.А. Бетманн, насквозь проникнутая духом толстовства.

Несомненно, на Рубакина, прямо или через Р. Роллана, оказал влияние и Ганди со своей философией непротивления и отвращения ко всякому кровопролитию, кем бы оно ни причинялось. 12 июля 1931 года Рубакин пишет одному из друзей: «Познакомились мы здесь с Ганди, лично. Здесь происходит настоящее движение: цели и методы Ганди усиленно и очень успешно разрабатываются, изучаются и вводятся в жизнь тихо, медленно, но все же просачивается тут и там его влияние». Непонятно, конечно, кем и где «изучаются, разрабатываются и просачиваются цели и методы Ганди». Но несомненно, что в эту эпоху, под влиянием вышеуказанного окружения, Рубакин поддается всякого рода непротивленческим теориям.

В своих автобиографических заметках, написанных в 1928 году, Рубакин пишет, что «дело Азефа его побудило не только выйти навсегда из партии с.-р., но и выбросить всякий терроризм из своего революционного миросозерцания... Полагая, что вражеский фронт легче всего и основательнее всего может быть разрушен пропагандой, чем террором всякого рода, казнями и другими кровопролитиями, он с этих пор сосредоточил свое внимание на создавании научной теории пропаганды».

Как видим, к тому времени, когда Рубакин стал писать свои книги по библиопсихологии, у него уже создалось определенное «пацифистское» миросозерцание, на почве которого ему было сравнительно легко, в особенности под влиянием окружающей его среды, перейти и в философской области к тем взглядам, которые так метко охарактеризовал Карпинский.

Именно здесь и надо искать корни идеалистических теорий Рубакина, вплетенных им без всякой внутренней связи и в противоречии со всем, что им писалось и делалось раньше всю его жизнь, в теорию библиопсихологии.

Но вместе с тем Рубакин сознавал, что его теория библиопсихологии подвергнется сильной критике по существу, и, как бы защищаясь против критики этого рода, он пишет в вышеупомянутых автобиографических заметках: «Я не из тех, кто уже нашел истину, а из тех, кто ищет и до конца дней будет искать ее. Поэтому я никогда не буду чувствовать себя способным принадлежать к какой-либо партии...»

Если откинуть идеалистическую шелуху в рубакинской теории, то нельзя не признать, что еще никто в русской литературе и в психологии не заострял так вопроса об изучении читателя, книги и автора, и многие проблемы библиопсихологии еще ждут исследователей, которые поставили бы ее на соответствующее ее значению место в науке.

Мы видим во всех положениях библиопсихологии то удивительные взлеты мышления и глубочайший психологический анализ нашей речи, ее влияния на читателя, анализ книжного дела вообще, то глубокие противоречия в самом ходе рассуждений. Но все эти мысли представляют большой теоретический и практический интерес. Можно сказать, что Рубакин — первый и пока что единственный человек, поставивший проблему изучения читателя и книги и их взаимоотношений и сделавший это не на основании абстрактных рассуждений, а на основании более чем полувекового опыта в этой области, тысяч писем от читателей и тысяч непосредственных контактов с ними, разработки языка своих научно-популярных книжек и изучения их действия на читателя, подбора книг в библиотеках и разработки массовых, коллективных, групповых и индивидуальных каталогов и программ для чтения.

Можно спорить со многими положениями и выводами Рубакина как ошибочными, но нельзя отрицать ценности ряда его выводов, которые по-настоящему еще ждут изучения.

Несомненно, что научные труды Рубакина в области изучения психологии читателя и книги станут теперь предметом широкого исследования и применения его идей.

© А.Н. Рубакин. РУБАКИН (Лоцман книжного моря). Серия «ЖЗЛ». М. 1967 г.

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2017.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика