.
  

© Александр Гогун

Черный PR Адольфа Гитлера
СССР в зеркале нацистской пропаганды

««« К содержанию

Речь Адольфа Гитлера

2 сентября 1923 года, т.е. пятнадцать лет тому назад, в Нюрнберге имел место первый "Германский день", первый, потому что, несмотря на попытки созвать подобный день ранее, день 2 сентября 1923 года получил большее значение, чем все его предшественники. На этом дне 2 сентября 1923 года боевые союзы Национал-социалистической партии впервые заняли руководящее положение. Они придали всей этой манифестации свой особый отпечаток. Над Нюрнбергом впервые развивалось знамя со свастикой. С этого момента уже нельзя было скрыть, что на политическую арену Германии выступила новая сила. В этой партии все было ново и чуждо для окружавшей ее среды: манера держаться, состав, способы пропаганды и внешность национал-социалистов. И в то время, как остальные, так называемые патриотические союзы и объединения вербовали своих сторонников в значительной степени в буржуазных кругах, Национал-социалистическая партия уже в то время была ярко выраженным народным движением, другими словами, большая часть ее сторонников принадлежала к самым широким народным массам.

Ряды SA1 пополнялись из рабочих, крестьян, ремесленников и служащих. Они образовали первые ячейки новой политической партии и позднее вошли в состав ее провинциальных отделов.

В силу этого многие наши буржуа, уже восстановленные против партии ее наименованием "рабочая", были крайне озабочены, когда увидели простые суровые лица, которые в качестве гвардии сплотились вокруг движения.

1SA — СА — Sturmabteilung — штурмовой отдел (нем.), военизированная организация НСДАП.

Национальное движение из рабочих! Однако наше движение понимало слово "рабочий" отнюдь не в том ограничительном смысле, как это практиковалось у буржуазных партий и у марксистов. Для Национал-социалистической партии с первого же дня ее существования наименование "рабочая" было наиболее почетным званием всех тех, которые честно трудились — будь то в области физического или же умственного труда — на благо своей страны. Но, так как наша партия была еще к тому же народной партией, то совершенно естественно, что в ее рядах, соответственно распределению профессий в народе, было больше физических, чем интеллектуальных тружеников. Это в дальнейшем привело к ряду недоразумений. Некоторые полагали, что такая партия, которая в большинстве своем состояла из представителей физического труда, вообще не была призвана к разрешению государственных задач высшего порядка, ибо для этого, по мнению нашей буржуазии, была предназначена лишь та духовная элита, которая блуждала в потемках буржуазных партий. Что же касается марксизма, то он, с первых же дней возникновения нашей партии, видел в ней ненавистного конкурента и полагал, что нанесет ему самый сокрушающий удар тем, что будет внушать народным массам, что понятие "рабочий", обнимающее всех трудящихся, находится в резком противоречии с понятием пролетариата. Это имело отчасти под собою почву, потому что пролетариат или, вернее, пролетарские партии, по мере возможности, всегда исключали из своих рядов представителей интеллигентных профессий. Конечно, немецкие труженики не могли оставаться без духовного руководства, но так этого требовало уже десятилетиями еврейство.

Целью марксистско-коммунистических и социал-демократических партий было вовсе не стремление подарить немецкому народу национальное единство, или же воспитать его в этом духе, но в гораздо большей степени — это единение разрушить и создать между национальным духовным руководством и народом непереходимую1 пропасть.

1Так в документе. Вероятно, имелось в виду «непреодолимую».

Рабочий должен был играть роль тарана против собственной интеллигенции, чтобы, посредством ее отрицания, передать руководство народными массами имевшемуся в наличности чрезмерному количеству литераторов и адвокатов. Идеалом для этих господ являлся приблизительно тот строй, который мы в настоящее время видим в советской России: 98% арийских физических работников и 2% еврейских комиссаров. И все это вместе взятое присваивало себе право называться "диктатурой пролетариата".

Что вновь созданная партия нового народного единения не могла в силу этого вызвать особых симпатий в среде поджигателей мировой пролетарской революции, вполне понятно. Но второй причиной, по которой они с ненавистью отвергли нас, было то, что наша партия поняла губительную роль в судьбе немецкого народа еврейства и основным пунктом своей программы выставила устранение евреев из народной жизни.

Как уже было отмечено ранее, буржуазные партии не могли понять смысла и необходимости новой партии. В начале они не усматривали в национальной организации рабочих чего-либо отрадного, а видели в этом нечто весьма подозрительное. К этому времени оба мира буржуа и рабочих уже слишком взаимно отдалились, чтобы они могли друг друга понимать. И так как буржуазный партийный мир пополнялся исключительно из интеллигентских слоев, он жил в атмосфере, которая была совершенно чужда тем слоям народа, из которых состояли партии пролетариата. Уже суровая внешняя манера обращения и далеко не слишком элегантная экипировка первых национал-социалистов вызывала отрицательное отношение и недоверие в среде сторонников ноябрьской революции 1918 года. Мы с нашими товарищами по партии не без удовольствия вспоминаем о том времени, когда представители партии по своему внешнему виду отнюдь не могли быть допущены в какой-либо всеми уважаемый политический салон. Лоэтому нечего удивляться, что в буржуазных кругах пробудилось и укрепилось подозрение, что под личиной Национал-социалистической партии скрывалась какая-нибудь особая разновидность социалистического грабежа.

Это казалось тем более опасным, что под прикрытием национальных лозунгов соблазнительные социалистические тенденции гораздо легче могли проникнуть через троянскую стену нашего буржуазного и классового государства. Название движения казалось подозрительным не менее, чем его форма, манеры обращения заставляли призадуматься, а если к этому прибавить то, что приходилось читать в печати, то все это лишь дополняло общую картину.

Позже, когда партия отвоевала себе в политической жизни соответствующее место, т.е. ее нельзя было уже уничтожить, вместо огульного отрицания нашей партии родилась упорная, но тихая надежда нового порядка. Конечно, возникла новая партия, конечно, она завоевала себе в политической жизни почетное место, но, будучи чисто рабочей партией, она, конечно, ни по своему наименованию, ни по внешнему виду, не могла иметь решающего влияния в политических вопросах. Для таких вещей необходимо особое руководство. Раз она была "рабочей" партией, то в ее среде, конечно, было недостаточно интеллигентных сил. Но без духовных вождей нельзя управлять большим народом. Так возникло чисто ребяческое намерение овладеть вновь возникшим народным движением, чтобы с его помощью иметь возможность вести далее ту политику, которая буржуазией, по причине ее духовной немощи, уже давным-давно должна была быть оставлена. В силу этого буржуазия страстно желала наступления того часа, когда барабанщик (это был я!) мог бы быть заменен подлинными государственными мужами. Что же удивительного было в том, что упорство, с которым Национал-социалистическая рабочая партия преследовала свою цель, отметая все компромиссы, привело, наконец, к ненависти, гнездившейся столь глубоко, что наш партийный буржуазный мир предпочел бы заключить союз с марксистами, чем признать за партией хотя бы ее малейшие заслуги или же в чем-либо ей помочь. Мы являлись свидетелями того, как германский Рейхстаг выступал от своего правого фланга до левого не раз сомкнутым фронтом против нас. Тогда там говорили о необходимости защитить интересы немецкого народа и о борьбе за свободу, и, вместе с тем, там велась борьба против единственного политического движения, которое действительно было в состоянии бороться за эти идеалы и, если бы это было нужно, их осуществить, и которое вело эту борьбу на деле и с неослабной энергией, и с невероятным напряжением.

Мыс гордостью вспоминаем и теперь о том времени. Ведь тогда все было против нас.

Быть национал-социалистом означало быть преследуемым и покинутым всеми. Все нас ненавидели и все нас травили. Из десяти вождей партии того времени, пожалуй, только один или два не заплатили тюремным заключением за свою веру в воскресение Германии. Число членов SA и SS1, подвергшихся преследованиям со стороны властей, достигало ста тысяч человек. То, что, кроме всего этого, наше движение преследовали еще и кровавым террором, доказывает бесконечное число наших убитых, раненых и увечных. Об этом времени мы всегда вспоминаем с горделивым чувством.

1 SS — СС — Sturmstaffel — штурмовой эшелон (нем.), противовес СА, партийная военизированная организация национал-социалистов, позже превратившаяся в элитные военные части Третьего рейха, а также своеобразный «иностранный легион».

Это время стало нам вдвое ближе, во-первых, потому, что мы видим сегодня среди нас, в качестве соплеменников и сограждан германской империи, бойцов из самой древней германской Остмарки, которых еще совсем недавно преследовали совершенно так же, как и нас. Чего им только не пришлось испытать? Сколько из сотоварищей убито, пострадало физически, голодало целыми годами, сколько десятков тысяч из них были в заключении, каторжных тюрьмах, концентрационных лагерях!

Вторым, что заставляет нас с особым чувством вспоминать об этом времени, является тот факт, что в настоящее время в мировой истории повторяется в большем масштабе как раз все то, что мы некогда переживали и выстрадали внутри Германии. И, прежде всего, я должен заметить, что наши теперешние враги, рассматривая их с точки зрения их мировоззрения, те же самые, что были прежде.

Как я уже говорил, с первого Германского дня в Нюрнберге прошло пятнадцать лет. Тогдашняя, еще только пробивавшая себе дорогу организация нашей партии вознеслась сегодня на положение водительницы и представительницы германской нации. Она — общепризнанное представительство нашего народа. И она в эти немногие годы — ибо, что представляет собою пятнадцать лет в жизни наро.чов и в мировой истории? — совершила чудо.

Тот, кто представит своему духовному взору день 2 сентября 1923 года и затем обратится снова к лицезрению открывающейся пред нами картины Нюрнбергского съезда, тому покажется, что он грезит. Тогда через город прошла кучка бойцов. Она превратилась сегодня в нацию, готовую к борьбе. Тот флаг, который был боевым знаменем рот и батальонов, превратился сегодня в национальный флаг 75 миллионов только внутри нашей империи. Вот уже целая неделя, как в этом городе перебывала вся Германия. Это является самым наглядным доказательством того, что разъединение нации окончилось, и в первый раз в нашей истории мы стоим перед подлинным объединением всей империи.

Если пятнадцать лет тому назад посторонние смотрели на марширующих национал-социалистов частью с радостным, частью с озабоченным изумлением, то в настоящее время участники движения и зрители слились воедино вполне. Только одно не изменилось. Если в то время национал-социалистическое движение было задумано как движение широких народных масс, то в настоящее время национал-социалистическое государство сделалось школой государственных знаний и организации для тех же широких народных масс.

Эта партия не хотела взять под свою защиту те или другие слои германского народа.

Она отбросила немецкий народ от пропасти, в которую он должен был упасть. Ибо, когда нам в 1933 году передали власть, то спасать надо было не какой-нибудь отдельный общественный слой, но — и это осознали даже наши противники из буржуазного лагеря — весь германский народ в его совокупности. В помощи нуждались не какие-нибудь отдельные группы, но миллионные массы безработных, рабочих и крестьян, которые стояли перед продажей своих дворов с молотка, нашего среднего сословия, которое было на пороге разорения, и, конечно, наших умственных работников, для которых уже не открывалось возможности применить свои способности и знания.

Если политическое движение силою обстоятельств вынуждено разрешать подобные проблемы, оно должно, прежде всего, позаботиться о том, чтобы создать в нашем народе внутреннее единство. Ибо было совершенно бесспорно, что пред нами стояла гигантская задача, и все зависело от успеха ее выполнения. Наши предшественники на этом споткнулись.

Но и мы могли разрешить эту задачу ценою страшного напряжения сил, которое потребовало сосредоточенного усилия всех немцев. Но, чтобы этого достичь, надо было достойным образом подготовить наш народ к этой работе. Другими словами, надо было создать единение между представителями умственного и физического труда, и, прежде всего, между политическим и экономическим руководством нации и широкими массами народа. Но это единство настоятельно требовало исключения чужеродного тела, которого никогда к нам не надо было допускать.

Когда в настоящее время ставится вопрос, почему национал-социализм так фанатически преследует еврейский элемент в Германии и настаивает и продолжает настаивать на его полном удалении, то на это можно дать только один ответ: потому что национал-социализм действительно хочет создать подлинную национальную солидарность. И потому, что эта солидарность имеет только в том случае моральное оправдание, если созидательная работа производится на основании принципов, совершенно бесспорных, как в смысле национальном, так и техническом. Вот почему мы, национал-социалисты, не можем допустить, чтобы руководящее положение среди наших трудящихся занимала чуждая, ничего с нами не имеющая раса. Мы знаем, что громадные задачи, нам поставленные, могут быть разрешены только путем страшного напряжения сил и сильнейшей дисциплины, т.е. посредством готовой на крайнюю решимость национальной солидарности. Это, однако, обуславливает наличие безусловного авторитета вождей. Создание такого авторитетного водительства морально обосновано и приемлемо для гордого народа, если к нему привлекаются самые способные дети народа, вне всякой зависимости от их происхождения или звания. Высшей задачей национал-социалистического государства является отыскать средства и пути для того, чтобы открыть доступ к верхним ступеням социальной лестницы труду, энергии, активности, уму, мужеству и упорству, поскольку все это выявляется в человеческой личности. В этом государстве даже самое бедное дитя, поскольку оно достойно выдвинуться из общей массы, должно иметь возможность занять в жизни высшее положение. Тогда между вождем и народом никогда не будет противоречий. Ибо тогда каждый крестьянин, каждый рабочий будет знать, что власть других является также его собственной властью, ибо она кровью и плотью ему сродни.

Вследствие этого самым бесспорным доказательством социалистической сущности национал-социалистического движения является его борьба против чуждого, не выросшего из народной толщи водительства. Отныне в новой Германии каждое дитя крестьянина или рабочего, наделенное от Бога способностями, может при помощи нашей организации и посредством целесообразного отбора достигнуть высших ступеней водительства нации. И наоборот, никакие миллионы не могут открыть чужестранцу дорогу на верхи социальной лестницы нашего государства.

Это первое условие, чтобы создать действительно настоящую национальную солидарность, которая имеет гораздо большее значение, чем громкие фразы.

И только на основе организованного единения всех слоев германского народа, нам удалось достигнуть того, на чем споткнулись все наши прежние противники. Благодаря доверию и поддержке этих миллионных масс германского народа, мне и моим сотрудникам удалось не только устранить экономическую нужду, но и сбросить те ужасные политические путы, которые были предназначены для того, чтобы обратить немецкий народ в рабство.

Таким образом, эта германская национальная солидарность совсем не явление теоретического свойства, но она корнями уходит вглубь, в организацию наших национальных сил. Были маловерные, которые в 1933 году возбуждали вопрос, почему Национал-социалистическая партия продолжает еще существовать и после овладения в Германии властью. Этот вопрос равносилен тому вопросу, почему, после введения всеобщей воинской повинности, еще сохраняется постоянная армия, когда сознание необходимости защищать свое отечество стало уже всеобщим достоянием?

Создание и поддержание немецкого единения обуславливается наличием несущей ответственности и воспитывающей организации такой солидарности.

И ее крепким ядром является Национал-социалистическая партия. Она олицетворяет собою силу сопротивления национальной солидарности. Она не только создает отдельные организации этой солидарности и дает им вождей, но она год за годом воспитывает миллионную массу молодежи для этого единения и создает связь между собою и массами. Как раз самая организация этого народного единения является чем-то гигантским и неповторимым. В настоящий момент нет ни одного немца, который не состоял бы в какой-либо организации партии и в ней бы не работал. Она проникает в каждый дом, в каждую мастерскую, на каждый завод, в каждый город или село. Она обнимает1 также и немцев, находящихся за границей, и заключает их во все то же национал-социалистическое единство.

1Так в тексте. Вероятно, некорректный перевод.

Так строится громадная организация, которая в своих разветвлениях начинается в семье и заканчивается на вершине нации. Все, к чему эта организация стремилась за эти шесть лет, что она сделала и чего добилась — все это находилось в строгом соответствии с интересами германского народа, и именно всего народа. Ибо первый раз в нашей истории удалось организовать движение, которое черпало свои корни и идеи в народной толще. Оно не опиралось на интересы отдельных групп представителей умственного или физического труда, на горожан или крестьян, католиков или протестантов, буржуа или рабочих. Оно опиралось на всю нацию.

В силу этого, положение этой организации водительства народом, безусловно, суверенно.

Наша партия может себе позволить ввести самые непопулярные меры, если они соответствуют интересам народной солидарности, ибо по сравнению с ними интересы отдельных лиц кажутся маловажными. Поэтому и является возможным, что это движение, ответственное лишь перед народом, одинаково является полезным как для рабочего, так и для крестьянина. Оно оказывает покровительство науке и искусствам и осуществляет самые грандиозные социальные мероприятия. Оно обеспечивает высшим духовным интересам возможность практического осуществления. Но оно, с другой стороны, борется и с вредными влияниями.

Перед ним, как его единственная цель, будет всегда народ во всей его совокупности. Народ, как таковой, который оно всегда хочет видеть пред собою в качестве единого целого, здоровым, сильным и процветающим.

И кто же возьмется отрицать, что последние шесть лет были разительным доказательством жизненности новой организации государства, народа и его водительства?

Мы все могли со спокойной совестью почти каждый год обращаться к нашему народу с вопросом и ждать его приговора. Подавляющее большинство, какое только может быть при народоправстве, мы получили и 10 апреля. Народ признал и подтвердил, что он видит в новом государственном устройстве и политическом руководстве систему, которая преисполнена желания и готовности быть полезной народу и привести его снова не только к свободе и величию, но и к хозяйственному преуспеванию.

И, несмотря на все это, в отношении к нам внешнего мира мы переживаем то же самое, что мы в течение десятилетней борьбы переживали внутри. С того самого дня, как мы овладели властью, пред нами стояли сомкнутые ряды наших врагов. И подобно тому, как внутри Германии денежная и капиталистическая демократия наших парламентских партий шла против нас рука об руку с марксистами, мы и в настоящее время наблюдаем тот же заговор демократии и большевизма для борьбы с национал-социалистическим государством.

Во время борьбы национал-социалистического движения характерно было то, что наши враги, будь то буржуазные националисты, капиталистические демократы или же марксистские интернационалисты, при всех решительно обстоятельствах образовывали против нас сомкнутый фронт. Тогда еще многим национал-социалистам стало понятно, как отвратительна мораль политической борьбы. Иной боролся с нами, руководствуясь национальными побуждениями, но не останавливался перед тем, чтобы для достижения своей цели вступать в союз с марксистами. Мы убедились тогда же, какую лицемерную роль играли партии, которые преследовали нас по социалистическим побуждениям, но не стеснялись для успеха этой борьбы объединяться против нас с матерыми капиталистами, и как коммунисты, приписывавшие нам реакционные побуждения, не стеснялись блокироваться с представителями подлинной реакции для борьбы с национал-социалистической фракцией рейхстага.

Подобное зрелище могло производить лишь отталкивающее впечатление. Но то же чувство испытываем мы и теперь, когда видим, как так называемые мировые демократии, начертавшие на своих знаменах лозунг "Свобода, Равенство, Братство" и "самоопределение народов", заключают союзы с московским большевизмом. Быть может, возникнет вопрос, почему мы так часто заводим разговоры о демократии и относимся к ней отрицательно? Это мы делаем потому, что, во-первых, демократия на нас постоянно нападает и, во-вторых, потому, что ее поведение вызывает в нас чувство крайнего возмущения.

Ложь начинается уже тогда, когда демократии выставляют себя как систему народоправства, а авторитарные государства — как диктатуру.

Я полагаю, что могу заявить совершенно открыто: в настоящее время на свете существуют лишь два великих государства, обладающих правительством, за которым стоит 99% всего народа.

То, что в других странах называется демократией, в большинстве случаев ничто иное, как система введения при помощи печати и финансовых манипуляций в заблуждение общественного мнения и ловкое использование ее результатов. Однако, насколько призрачно внутреннее содержание этих демократий, нагляднее всего вытекает из той позиции, которую демократии занимают по отношению к внешним политическим явлениям. Так, например, демократии с особым удовольствием восхваляют, когда это им выгодно, большевистскую государственную систему, хотя последняя себя официально называет диктатурой пролетариата. Но это не мешает тем же демократиям называть государства, в которых их правительства поддерживаются 99% народа, диктатурами. Неужели это действительно не циничное издевательство над историей, что в среде представителей патентованных демократов в Женевском учреждении занимает почетное место кровавый представитель самой ужасной тирании, которую когда-либо видел мир? Так убедились мы в Германии, что еврейский капитализм и теоретический коммунистический антикапитализм действуют рука об руку и что, подобно тому, как в Германии "Роте Фане" и "Форвертс" всегда выступали совместно, так же поступают демократические и марксистские органы печати во всем мире.

Московский большевизм — самый уважаемый сотрудник капиталистических демократий.

Следует ли удивляться, что если государственные режимы подобным образом сами себя отрицают, они во всех других областях своей деятельности должны прибегать к помощи фраз?

Так, например, конгресс какой-нибудь демократической партии, на котором вожди, боясь быть освистанными, не без страха появляются перед своими избирателями, и который обычно кончается всеобщей дракой, выставляется всегда в высшей степени внушительной демонстрацией силы демократического миросозерцания. Наоборот, национал-социалистический или же фашистский конгресс, в котором в необыкновенном единодушии принимают участие миллионы, выставляется лишь как доказательство грубости диктатур и как отрицание свободы. Демократии борются за права маленьких народностей, но сами у себя их со спокойной совестью уничтожают. Они же с особым удовольствием выступают за равноправие народов, но это не мешает им отказывать семидесятипятимиллионному народу в самых элементарных правах. Германия должна была бороться за самые естественные и простые права в течение пятнадцати лет.

Эти права не признавались за германским народом тогда, когда во главе его стояли не национал-социалисты, но демократы и марксисты. Когда же национал-социалистическое государство, которому это непрекращающееся угнетение и третирование сделалось нестерпимым, восстановило права германского народа собственными средствами, демократы нас обвиняют в том, что мы поторопились, и всего этого можно было добиться путем соглашения.

В течение пятнадцати лет они наиболее грубым образом нарушали самые естественные народные интересы и оскорбляли наше человеческое достоинство. Навязывали нам договоры и заставляли их нас принимать под наведенным на нас дулом револьвера, чтобы вслед за тем лицемерно обвинять нас в одностороннем нарушении принятых на себя обязательств. Совершенно не интересуясь мнением туземцев, они завоевывали путем пролития крови целые континенты.

Но, когда Германия требует обратно свои колонии, демократии начинают беспокоиться о судьбе туземцев, не желая подвергать их столь тяжкой участи? В то же самое время они не стесняются восстанавливать порядок в собственных колониях путем бомб, сбрасываемых с аэропланов. Туземцы должны безропотно переносить иноземное господство. Это ведь "бомбы цивилизации" в отличие от других, "деспотических", которые сбрасывались в Абиссинии во время войны итальянцами.

В демократических странах жалуются на чрезмерную жестокость, с которой Германия, а теперь и Италия, пробуют освободиться от еврейских элементов. Все эти демократические страны не могут пожаловаться на перенаселение. В Италии же и в Германии на квадратный километр приходится 140 человек. И, несмотря на это, Германия в течение десятилетий, не моргнув глазом, постоянно допускала на свою территорию все новых и новых евреев.

В настоящее же время, когда долее терпеть было уже не под силу, и германский народ уже более не хочет выносить этих паразитов, со всех сторон начинаются жалобы. Но мож-на было бы думать, что демократии не ограничатся только словами протеста и предоставят у себя место бедным евреям! — Ничего подобного! — В этих демократических странах для немецких евреев места нет. Они, значит, надеются, что Германия, с населением в 140 человек на квадратный километр, будет и впредь давать у себя место евреям, в то время, как в демократических странах с их менее густым населением евреи были бы в тягость! Помощи никакой, но нравоучений — сколько угодно.

Так убеждаемся мы, что национал-социалистическое государство имеет тех же внешних врагов, которых до прихода партии к власти оно в течение пятнадцати лет имело внутри Германии.

Однако, я должен заявить во всеуслышание: гораздо легче подвергаться оскорблениям того, кто нас не может грабить, чем подвергаться грабежу со стороны того, кто нас за это хвалит. Нас сегодня ругают. Но мы, слава Богу, теперь в силах положить предел каждой попытке эксплуатации и угнетения Германии! То государство, которое было до нашего прихода к власти, угнеталось в течение пятнадцати лет. И оно за это получило в награду репутацию вполне послушного демократического государства!

Для нас подобная позиция делается невыносимой в тот момент, когда значительное количество наших собратьев по крови должно выносить безропотно треск демократических фраз. Я буду говорить о Чехословакии.

Это государство — демократия, т.е. оно было создано на основании демократических принципов после того, как значительное большинство народонаселения этого государства просто-напросто принудили принять сфабрикованную в Версале конструкцию и в нее войти. На правах подлинной демократии господствующее меньшинство этой страны начало после этого угнетать большинство населения, всячески преследовать его и лишать его возможности достойного человеческого существования. А в это время остальному миру мало-помалу навязывали убеждение, что это государство должно выполнить совершенно особую политическую и военную миссию.

Эту миссию бывший французский министр воздухоплавания нам недавно разъяснил. Чехия, по его мнению, существует для того, чтобы забрасывать в случае войны немецкие города и промышленные центры бомбами. По-видимому, речь в данном случае шла о нам уже известных "культурных бомбах"!

Эта задача, однако, стоит в непримиримом противоречии с мировоззрением, жизненными интересами и стремлениями большинства жителей этой страны. Поэтому это большинство должно безмолвствовать. Каждый протест против поползновений этого государства есть покушение на его интересы и противоречит его конституции. Но, так как эта конституция была составлена демократами, она преследовала цель не столько защитить интересы угнетаемых, сколько обеспечить осуществление политической программы угнетателей. Эта политическая целесообразность требовала также найти такую конструкцию, которая обеспечивала бы чешскому народу суверенное преобладание над другими народами. Тот, кто протестовал против подобного порядка вещей, тот объявлялся врагом государства и ставился, согласно демократическим принципам, вне закона. Так называемый "государственный" народ чехов наделялся прерогативой строго следить за тем, чтобы никто из остальных народов не посмел и не пробовал бы бороться с подобной "целесообразностью".

Если же, однако, кто-либо из большинства угнетенных народов позволил бы себе протестовать, того можно подвергнуть физическому воздействию, а при желании или необходимости даже отправить на тот свет1.

1Так в документе. Вероятно, некорректный перевод.

Если бы дело шло о чем-либо, нас не касающемся, мы могли бы рассматривать этот случай, подобно многим другим, лишь как интересную иллюстрацию демократических представлений о правах народов на самоопределение, и принять все это к сведению. Но дело в том, что среди большинства народов Чехословакии, угнетаемых этим государством, находится также 3'/2 миллиона немцев, другими словами приблизительно столько же людей нашей расы, сколько насчитывается, например, в Дании. Эти немцы также творения Бога. Всемогущий создал их не для того, чтобы они были выданы с головой чуждой, ненавистной им власти. И Он также не создал семь миллионов чехов для того, чтобы они выслеживали бы, опекали бы, а тем более физически преследовали и мучили три с половиной миллиона немцев.

Как известно, условия жизни в этом государстве совершенно невыносимы. В политическом отношении здесь семь с половиной миллионов людей1, во имя прав на самоопределение некоего г. Вильсона, лишены всякого права на самоопределение. Экономически эти люди планомерно разоряются и обрекаются на медленное вымирание. Эти страдания судетских немцев совершенно беспримерны. Их хотят просто стереть с лица земли.

1 По-видимому, опечатка. Имеются в виду все те же 3 1/2 миллиона судетских немцев.

Если три с половиной миллиона людей не смеют петь песни о восьмидесяти миллионах своих собратий только потому, что это не нравится чехам; или если их избивают до крови за то, что они носят чулки, цвет которых чехам не подходит; или если их терроризируют и мучают за то, что они обмениваются приветствием, которое неприятно чехам, хотя они так приветствуют только друг друга; если их по поводу каждого проявления национальных чувств травят, точно животных, тогда возможно, что все это нашим достопочтенным представителям демократии безразлично или даже приятно именно потому, что в данном случае речь идет о трех с половиной миллионах немцев.

Я могу только сказать представителям этих демократий, что для нас это не безразлично и что, если эти преследуемые люди не смогут постоять за себя, мы им поможем. Бесправию этих людей должен быть поставлен предел.

Я об этом уже исчерпывающим образом заявил в своей речи от 22 февраля. Со стороны версальских дипломатов было в высшей степени близоруко вызвать к жизни совершенно нежизненное государственное образование под видом Чехословакии. В своей речи, произнесенной 22 февраля в рейхстаге, я заявил, что Германия более не будет терпеть угнетения и преследования трех с половиной миллионов немцев, и я прошу иностранных государственных деятелей поверить, что это были не пустые слова.

Национал-социалистическое государство принесло для сохранения мира слишком тяжелые жертвы, затрагивающие его национальные интересы. Оно не только не культивировало стремлений к так называемому реваншу, но, наоборот, устранило мысль о нем из своей официальной и частной жизни. В XVII столетии Франция аннексировала у старой Германской империи в мирное время Эльзас и Лотарингию. В 1870/71 гг. Германия после тяжелой войны, которая ей была навязана, потребовала эти две области себе обратно и их получила. После мировой войны мы их потеряли снова. Для нас, немцев, Страсбургский собор представляет большую ценность. Если мы предали пережитое нами прошлое забвению, то мы сделали это, чтобы оказать услугу делу европейского мира. Нас бы никто не мог к этому принудить, если бы мы этого не захотели.

Но мы это, тем не менее, сделали, чтобы раз навсегда положить конец непрекращающейся распре между Францией и Германией. Равным образом и на других границах Германия заняла ту же позицию. В этом вопросе национал-социализм преисполнен сознания самой серьезной ответственности. Мы согласились на все эти тяжкие жертвы, чтобы обеспечить Европе в будущем мир и, прежде всего, не быть помехой примирению между народами. Здесь мы были более, чем лояльны.

Таким образом, Германия окружена со всех сторон границами, которые обеспечивают европейский мир вполне, и она готова эти границы уважать, чтобы дать Европе чувство уверенности и мира. Однако, эти самопожертвования и самоограничения, по-видимому, были сочтены в некоторых странах как признак слабости Германии. Поэтому сегодня я бы хотел эти заблуждения рассеять.

Я полагаю, что это принесет делу европейского мира мало пользы, если возникает сомнение, что Германия намерена проявить не заинтересованность ко всем вопросам европейской политики, и в особенности, что Германия будет безразлична к судьбе и страданиям трех с половиной миллионов немцев1. Мы очень хорошо понимаем, когда Англия или Франция защищает интересы своих соплеменников во всех уголках земного шара.

1Так в документе. Вероятно, некорректный перевод предложения.

Но я хочу здесь заверить государственных людей Парижа и Лондона, что существуют также германские интересы, которые мы решили защищать при каких бы то ни было обстоятельствах. Я хочу лишь напомнить вам об одной из моих речей в рейхстаге, произнесенной в 1933 году, в которой я прежде всего установил, что есть национальные вопросы, в которых наш путь намечен совершенно определенно, и что если дело дойдет до их разрешения, то я лучше приму на себя все муки ада, чем откажусь от выполнения своего долга.

Ни одно европейское государство не сделало для мира более чем Германия! Ни одно не пошло на такие жертвы!

Однако надо понимать, что и эти жертвы имеют свои границы, и что национал-социалистическое государство не надо смешивать с Германией времен Бетмана-Гольвега или же Герглинга.

Если я об этом говорю, то это происходит потому, что в течение последних лет произошло событие, заставляющее нас внести в нашу позицию некоторые коррективы. Как вам известно, в этом году в Чехословакии, после многократных отсрочек всякого рода выборов, должны были состояться общинные выборы. Даже в Праге признавали несостоятельность подобного поведения. Но здесь опасались, что на выборах немцы объединятся с другими национальностями и будут, таким образом, иметь перевес.

В силу этого в Праге прибегли к другим мероприятиям, дабы посредством давления на выборы повлиять на их результаты. При этом чешское правительство не могло придумать ничего лучшего, как прибегнуть к самому грубому запугиванию. Ему казалось, что самым подходящим средством для этого явится демонстрация чешских вооруженных сил. В особенности надо было показать грубую чешскую силу судетским немцам, чтобы они не осмелились защищать свои национальные интересы и, соответственно этому, голосовать. Однако, для того, чтобы подыскать оправдание подобным демонстрациям, чешское правительство в лице господина Бенеша выдумало ложь о том, что Германия мобилизовала свои вооруженные силы и готова вступить в пределы Чехословакии.

По этому поводу я должен заявить следующее: в распространении подобных лживых утверждений нет ничего нового. Не далее, как в прошлом году, печать другого европейского государства пустила ложный слух о том, что.20 000 германских солдат высадились в Марокко. Еврейский изобретатель этой лжи думал, что ее распространением он вызовет общеевропейскую войну. Тогда было достаточно послать французскому послу в Берлине коротенькое разъяснение, чтобы разоблачить эту гнусную ложь. Равным образом и теперь послу одной великой державы было заявлено, что в этом чешском утверждении нет ни одного слова правды. Это разъяснение было немедленно передано и в Прагу.

Но этот обман был нужен пражскому правительству, как предлог для дальнейшего угнетения и фальсификации выборов.

Я могу только заявить, что:

во-первых, к этому времени ни один германский солдат, кроме тех, которые уже находились на военной службе, не был призван под знамена и

во-вторых, что ни один германский полк или же какой-либо иной военный союз1 не был придвинут к границе, и что за это время ни один солдат не находился вне расположения своего обычного гарнизона, и что, наоборот, был отдан приказ избегать самого малейшего военного давления на Чехословакию.

Несмотря на это, началась гнусная кампания лжи, посредством которой вся Европа была организована для осуществления преступных целей правительства, намеревавшегося произвести выборы под давлением военной силы, чтобы запугать избирателей и фальсифицировать выборы. Но для этой цели правительство Праги искало какое-либо моральное оправдание и в своей неразборчивости в средствах дошло до того, что заподозрило в военных намерениях великую державу, вызвало тревогу во всей Европе и теперь готово ввергнуть ее в кровавую войну.

Так как Германия не имела ни малейших намерений саботировать эти выборы, а наоборот, была убеждена в том, что общинные выборы в Чехословакии лишь подтвердят все права судетских немцев, то со стороны имперского правительства ничего не последовало. Это, однако, было использовано для того, чтобы утверждать, что Германия будто бы отступила перед единым фронтом Чехии, Франции и Англии. Вы должны понять, что великая держава не может терпеть подобной вторичной передержки2. Вот почему я сделал из всего этого надлежащие выводы.

1«воинское соединение».

2Так в документе. Вероятно, некорректный перевод.

Я национал-социалист и, как таковой, привык отвечать на удары ударами. Я знаю также совершенно определенно, что перед лицом уступчивости аппетит такого непримиримого врага, как Чехословакия, еще больше разгорается. Для этого достаточно примеров в нашем прошлом. Перед мировой войной, в своей любви к миру Германия пошла на большое самопожертвование, и все-таки не могла предотвратить войны.

Имея все это в виду, я принял 28 мая решительные меры. Во-первых, уже объявленные мероприятия по усилению армии и воздушного флота были по моему приказанию значительно расширены и в настоящее время выполнены. Во-вторых, я приказал немедленно приступить к укреплению нашей западной границы.

Я могу вас заверить, что с 28 мая на нашей западной границе строятся самые гигантские укрепления, которые когда-либо были известны миру. С этой целью я возложил на германского генерального инспектора по постройке автострад д-ра Тодта новое поручение. Благодаря его организаторскому гению, ему удалось выполнить в рамках, предусмотренных инспекцией по постройке крепостных сооружений, совершенно до сих пор неслыханную работу. Я назову вам только несколько цифр:

В организации д-ра Тодта числится 278 000 рабочих. К этому числу надо еще прибавить 84 000 рабочих, 100 000 человек Трудовой повинности и многочисленные саперные и пехотные части.

Не считая материала, который доставляется другими транспортными средствами, имперская железнодорожная сеть подвозит к месту постройки ежедневно 8 000 вагонов.

Ежедневное потребление песка превышает 100 000 тонн. Германская линия укреплений на западной границе будет окончательно готова еще до наступления зимы. Но ее неприступность уже вполне обеспечена и в данный момент. Когда она будет закончена, она будет заключать в себе всего 17 000 бронированных и бетонированных опорных пунктов. И позади этой сплошной стены из стали и бетона, состоящей частью из трех линий, частью же из четырех, и уходящей в тыл на 50 километров, боеспособность германского народа ныне обеспечена.

Я проделал все это, еще до сих пор неслыханное напряжение, чтобы послужить делу мира. Но я ни в коем случае отныне не намерен спокойно созерцать дальнейшее угнетение наших собратьев по крови в Чехословакии.

Господин Бенеш занимается тактическими маневрами, произносит речи, собирается открыть переговоры по образцу женевских и давать время от времени небольшие подачки для нашего успокоения. Так дальше продолжаться не может. Здесь речь идет не о формах красноречия, а о праве и, при том, о нарушенном праве.

Немцы требуют права самоопределения, т.е. того, чем обладают все остальные народы, а не обещания.

Господину Бенешу не приходится делать подарков судетским немцам. Они вправе распоряжаться своей судьбой сами совершенно так же, как всякий другой народ.

Если же демократии придерживаются того мнения, что они в этом случае, если понадобится, должны всеми средствами защищать угнетение немцев, то это будет иметь тяжкие последствия.

Я полагаю, что принесу более пользы делу мира, если не оставлю по этому поводу ни в ком сомнений.

Я не требую, чтобы Германия угнетала три с половиной миллиона французов или, чтобы нам было предоставлено [право] угнетать такое же количество англичан. Но я требую, чтобы угнетение трех с половиной миллионов немцев в Чехословакии прекратилось, и, вместо этого, им была бы предоставлена возможность самоопределения.

Нам было бы очень горестно, если бы из-за этого наши отношения с другими европейскими народами были бы омрачены или же им был бы нанесен какой-либо ущерб. Но в таком случае вина лежала бы не на нас. Дело чехословацкого правительства — вступить в переговоры с соответствующими представителями судетских немцев, чтобы придти с ними к соглашению.

Мое дело и наше общее дело заключается в том, чтобы следить, дабы право не было попрано. Ведь речь идет о наших собратьях по крови.

Я вовсе не намерен допустить, чтобы здесь, в сердце Германии, благодаря прозорливости других государственных людей, возникла бы вторая Палестина.

Бедные арабы безоружны, и за них некому заступиться. Но ни того, ни другого про немцев Судетской области сказать нельзя. Это надо усвоить себе твердо!

Я полагаю, что все это должен высказать на нашем партийном конгрессе, на котором в первый раз присутствуют представители партии из немецкой Австрии. Они знают лучше всего, как тяжело быть оторванными от родины. Они лучше всего поймут смысл моих сегодняшних заявлений.

Если мы вспомним о тех неслыханных провокациях, которые маленькое государство могло себе позволить в отношении Германии, то это можно объяснить лишь нежеланием признать в Германской империи государство, представляющее собою нечто большее, чем политического выскочку.

Когда я этой весною был в Риме, я понял, насколько история сгущает время и события. Тысячелетия обнимают лишь незначительное количество успехов народов. Усталость народов сменяется быстрым подъемом. Современная Италия и современная Германия — лучшие тому доказательства. Это возродившиеся народы, которые в этом смысле, быть может, следует признать совершенно новыми. Но их молодость покоится не на девственной почве, а на старой, политой кровью поколений земле. Римская империя возродилась к новой жизни. Но и Германия, будучи по возрасту значительно моложе Рима, как государственное образование, также не представляет собою чего-то нового.

Я приказал перевести в Нюрнберг регалии старой Германской империи, чтобы напомнить не только германскому народу, но и всему миру, что полторы тысячи лет тому назад, значит еще задолго до открытия Нового Света, громадная Германская империя уже существовала.

Династии появлялись и исчезали, изменялись внешние формы. Народ омолаживался, но в своем внутреннем существе оставался прежним. Германская империя пребывала в продолжительной дремоте.

Но вот теперь германский народ пробудился и сам сделался носителем своей тысячелетней короны. Мы, ставшие историческими свидетелями этого чудесного воскресения, должны по этому поводу преисполниться чувством счастливой гордости и глубокой благодарности Всевышнему.

Для других же народов это должно быть примером и поучением. Это должно побудить их, поднявшись на высоту, пересмотреть свою историю и не повторять уже раз сделанных ошибок.

Новая итало-римская империя, равно как и новая германо-немецкая — чрезвычайно старые явления. Они могут не нравиться, но нет такой силы на земле, которая их могла бы уничтожить.

Мы подходим к концу партийного съезда Великогермании. Вы еще захвачены громадностью' пережитых исторических впечатлений. Перед лицом этого проявления могущества и единения нашего народа ваша национальная гордость и уверенность здесь почерпнули новые силы. Возвратитесь же теперь домой с той благочестивой верой, которую вы в течение двух десятилетий в качестве немцев и национал-социалистов уже несете в своих сердцах.

Вы имеете право отныне гордо поднять голову. Мы же несем обязанность никогда не склонить ее перед чужой волей. Это наш завет! Да будет так и да поможет нам Бог!»

1Так в документе. Вероятно, имеется в виду «величием» или «масштабом».

««« Назад К началу  

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2017.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов