.
  

© Сергей Юрченко

Психомифология и невроз как кризис парадигмы

Известное выражение «Человек есть существо общественное», наверное, могло бы послужить преамбулой ко всей социальной психологии, но при этом оно не отражает ничего кроме очевидного факта человеческого бытия. Лишь уточнив его до формулировки «Человек есть существо, вынужденное жить в обществе», мы получим высказывание, которое подразумевает ту изначальную коллизию, в которой индивидуальное «я» от самого своего рождения и на протяжении всей жизни сталкивается с окружающим его социумом. Предметом психологии собственно и является эта коллизия, в которой, по нашему мнению, общественное всегда оказывается по своему воздействию психогенным фактором для индивидуального.

От концепции Фрейда нашу позицию отличает следующее:

1) То, что со времен Фрейда принято называть бессознательным (ид), мы будем называть Сознанием (нуминозным Я);

2) То, что принято называть сознанием, мы будем называть самосознанием;

3) Наконец, вместо либидо, которое Фрейд кладет в основание самосознания, мы ставим «Синдром бога» или «комплекс бога» (см. статью «Психоанализ нуминозного Я»).

Как писал К. Ясперс: «Если мы признаем коллективное бессознательное всего лишь биологической основой исторически развивающихся возможностей человека, любое сопоставление мифов и символов разных народов в поисках общечеловеческого содержания должно будет осуществляться в отвлечении от исторических аспектов, что само по себе невозможно. Нечто, не историческое, но в то же время общечеловеческое, не может быть постигнуто с точки зрения содержания; оно постижимо только как чистая форма». В качестве этой общечеловеческой «чистой формы» в нашей модели выступает именно Сознание (панпсихическое), общее для всех его носителей, включая животных. В этом смысле бессознательным является сам мир, являющийся самосознанию феноменологически по Гуссерлю. Иначе говоря, коллективное бессознательное в основе своей есть вообще нейролингвистическая реальность мозга.

Восприятие этой реальности отвлеченно от себя невозможно для психики, поскольку механизм самовосприятия работает непрерывно (вероятно, как раз на преодоление такого механизма нацелены некоторые специальные практики медитации, как, например, в буддизме и даосизме). Когда мы говорим о сознании, на бытовом или на профессиональном уровне, мы всегда по сути говорим о сознании, которое знает себя. Именно поэтому мы всегда имеем дело с самосознанием и только его изучаем.

Человеческое самосознание изначально является мифологическим. Антрополог К. Леви-Стросс замечает по этому поводу: «Вся психическая жизнь и весь внешний опыт невротика организуются одной исключительной, или доминирующей, структурой, причем катализатором служит некий изначальный миф. Но эта доминирующая структура, равно как и другие, занимающие у невротика подчиненное положение по отношению к первой, характерна и для психики нормального человека, будь он членом цивилизованного общества или членом общества первобытного. Совокупность этих структур и составляет то, что мы называем бессознательным. Вот тут как будто и стирается окончательно разница между теорией шаманизма и теорией психоанализа».

Будем исходить из того, что в основании всех мифов лежит Синдром брамы или комплекс бога. Младенец, можно сказать, рождается с убеждением, что мир является его собственным порождением. Именно ничем не ограниченный солипсизм определяет мировосприятие ребенка. По-настоящему, человек никогда полностью не отказывается от своего солипсизма на протяжении всей своей жизни, выстраивая на нем свою явную или тайную религию собственной значимости и бессмертности. И если поэт в порыве объективного самоуничижения говорит «я — червь», то в следующей строке своей поэмы он обязательно напишет «я — бог». Таковы законы жанра, таково самосознание. И действительно, нуминозное Сознание сопровождает его всегда, отречься от него в принципе невозможно. Это не пытается сделать даже самоубийца: он отрицает враждебный ему мир, но не себя и то Я (нуминозное Сознание), носителем которого является.

Зрелое самосознание воспринимает мир как фоно-неблагоприятное для него пространство. Это — чужая территория, на которой находится множество удовольствий, но чтобы воспользоваться ими, их необходимо прежде получить: купить, завоевать, украсть и т.д. Младенческое самосознание, благодаря Синдрому брамы, воспринимает мир как фоно-благоприятное пространство, внутренним атрибутом которого является сплошное удовольствие. Иначе говоря, зрелое самосознание считает удовольствие даром, заслугой или приобретением в мире, который содержит лишь вкрапления этих удовольствий, тогда как младенческое самосознание ждет только удовольствий. Если уподобить мир сыру с дырками, то по мнению зрелого человека именно дырки составляют желанное, а по мнению ребенка сам сыр — есть желанное, а дыры в нем — лишь изъяны. М. Фордхам, исследуя самость и аутизм, замечает: «Ребёнок любое лишение воспринимает как нападение». Отсутствие удовольствия не естественно для него.

инфантилизм
Рис. 1

При этом младенец, солипсически воспринимая мир как продолжения себя, не персонифицирует зло с какими-то конкретными людьми, поскольку их просто еще нет в его феноменологическом бытии. Если лишение, например, голод или холод, и является для него нападением, то это нападение безликих «потусторонних сил» (дыр в сыре) на его фоно-благоприятный мир. В этом смысле у ребенка нет врагов, и он «не помнит зла». Разве нам не следует признать, что детское мироощущение является наиболее благоприятным для самосознания и наиболее здоровым в психиатрическом смысле? Но «потусторонние силы» все чаще приносят ему лишения, и в этих нападениях ребенок начинает узнавать людей. Мир вокруг него персонифицируется. Детское самосознание начинает ассоциировать родителей (и в первую очередь мать) с удовольствием, именно у них оно ищет защиты от остальных людей, которые становятся враждебными. Т.о. младенческие потусторонние силы, несущие лишения, становятся миром чужих людей.

Именно во фрустрации солипсического мироощущения заключается вызревание юношеского самосознания («метафизическая интоксикация»), а затем и зрелого самосознания («киническая интоксикация»). Взрослеющее самосознание начинает персонифицировать зло в людях. При этом оно впадает в другую крайность. Оно уже не желает принять зло как объективную реальность. Даже когда причиной бедствия оказываются физические законы или обстоятельства, самосознанию хочется найти наличного виновника. Кто-то должен быть виноват! В пожаре обвиняется сосед или прохожий, ответственным за землетрясение становится правительство, а инициатором смертельной болезни оказывается ведьма, дьявол или даже бог. Именно так персонифицированный мир становится фоно-неблагоприятным для самосознания, а люди — конкурентами в получении удовольствий.

Социологами давно замечено, что даже в рамках одного народа и одного государства (чтобы исключить ссылки на «национальный менталитет» и «политическую атмосферу»), частота неврозов и суицидов возрастает по мере урбанизации территории. Статистические исследования показывают, что их процентное количество в густонаселенных метрополиях выше, чем в малозаселенных провинциях. Конечно, здесь следует принять во внимание, что человек так или иначе ограничивает круг своего общения, живя в социальной группе, и в этом смысле приятели, коллеги и соседи жителя миллионного города могут быть тем же, что и деревня для провинциала. Тем не менее, очевидно, фоновая неблагоприятность мира для самосознания возрастает по мере концентрации общества.

урбанизация
Рис. 2

Можно сказать, что архаичное самосознание по фоновой насыщенности ближе к инфантильному, и в этом смысле урбанизированное самосознание более «зрелое» и, соответственно, более невротичное. Конечно, если принять во внимание «киническую интоксикацию» самосознания, которое начинает воспринимать других людей лишь как средство собственного удовольствия, наживы и успеха, то фоновая насыщенность меняется на противоположную. Простейший тест на «киническую интоксикацию» человек проходит, когда попадает в помещение, которое оказывается неожиданно многолюдным для него. Воспринимает его психика эту новость как фоно благоприятную или неблагоприятную, узнается в первой же непосредственной реакции самосознания, поскольку позже самосознание способно мгновенно сгруппироваться, выдав уже защитную реакцию, например, догмат социальной любви, за которым можно скрыть как страх, так и агрессию.

Нечто подобное говорил Юнг о маске: «Когда мы анализируем персону, то снимаем маску и обнаруживаем следующее: то, что казалось индивидуальным, в основе своей коллективно; иначе говоря, персона была лишь маской коллективной психики. В сущности, персона не является чем-то "действительным". Она — компромисс между индивидуумом и социальностью».  В сущности, для урбанизированного самосознания в «кинической интоксикации» идущие мимо обезличенные толпы — это все те же младенческие потусторонние силы, дыры в сыре, но теперь они стали съедобными и их можно использовать в собственных интересах.

Зрелое самосознание воспринимает мир как желанную, но чужую территорию. Именно поэтому оно живет в какой-то экзистенциальной мифологеме, которая определяет то направление, по которому трансформируется Синдром брамы в психике индивида. Такие экзистенциальные мифологемы должны возникать из неразрешимости солипсического тезиса Декарта: мыслимый мною мир существует как мой собственный, но мой опыт обнаруживает в нем и других собственников. Это — не то же самое, что бессознательные архетипы Юнга: Анима/анимус, Самость, Тень, Персона (маска). Мифологемы можно было бы положить в основу антропологических мифем Леви-Стросса, которых набирается два десятка. Именно поэтому количество таких мифологем ограничено.

Это — либо мужская мифологема воинственного царя (даже если этот царь — нищий разбойник), либо женская мифологема прекрасной принцессы, заточенной в башню (даже если эта принцесса — золушка). При этом половой признак является важным, но не единственным критерием: мужчина может чувствовать себя скованной и недооцененной принцессой (ср. «башню из слоновой кости» Флобера), а женщины еще чаще являют миру воинственных царей (ср. амазонку или «железную леди»).

Добавим сюда еще одну историю — мифологему страждущего странника, который в глубоком неудовлетворении миром отправляется на поиски священного Грааля. Этот миф, как заметил некогда Х. Борхес, присутствует так или иначе во всем мировом эпосе. Я не хочу утверждать, что этими тремя темами определяется вся экзистенциальная мифология самосознания. Для этого было бы необходимо указать логическую модель (а еще лучше — найти ей тестовое подтверждение или нейрофизиологический параметр). Но для мифологем эту модель еще нужно найти.

Леви-Стросс говорит: «Отличие психоанализа от шаманизма, хотя он, по существу, является современной формой последнего, определяется в основном тем, что в современной машинной цивилизации место для мифологического времени остается только в отдельном человеке. Комплексы же — эти индивидуальные мифы — тоже сводятся к нескольким простым типам — формам, в которые отливается бесчисленное разнообразие отдельных случаев».

Солипсический тезис — это тупик для самосознания, и он полностью завершается в аутизме. Интуитивно очевидным кажется, что для человека, оказавшегося перед запертой дверью, выбор альтернатив невелик. Он может пытаться (i) открыть эту дверь (напролом или подбором ключей), (ii) застыть в ожидании, когда дверь ему отопрут (как персонаж романа Ф. Кафки, который всю жизнь ждет, когда страж откроет ему дверь Закона), или (iii) пойти в обход, ища другой выход из тупика. Именно из такой логики я вывожу три мифологемы. Их станет больше, если человек способен найти еще какие-то принципиальные решения в этой ситуации (?).

Чем еще может владеть человек кроме того, что он физически сам произвел за свою жизнь и получил в наследство от своих предков? Физические и умственные способности человека невелики и несомненной собственностью его могут быть лишь культивированное поле, мастерская, хижина. Однако во все времена в этом мире на одной его стороне жили люди, которые владели царствами, земельными угодьями, корпорациями, флотами, банками, дворцами, драгоценностями, а на другой — те, у кого не всегда была хижина. Прудон, безусловно, прав: собственность, превосходящая ту, что человек способен произвести сам, есть кража чужого труда и чужих прав. Но для солипсического самосознания даже буквальная в юридическом смысле кража есть лишь возвращение себе части собственности над миром, который отобрали у него в детстве. В этот же ряд входит и власть, если признать, что власть — это тоже собственность и ничего более. Мифологема воинственного царя в этом и заключается. Нравственность тут ни при чем. Значение имеют только законы самосознания. Иначе говоря, человека бессмысленно изучать с точки зрения науки о морали. Он — существо солипсическое.

Остатки врожденного Синдрома брамы выражаются и в том, что никакой статус человек не считает для себя чрезмерным, и никакой дар не кажется ему незаслуженным. Кто-то рождается во дворце, кто-то — в хлеву. И если тот, кто родился обездоленным, может считать это несправедливым (и начать впоследствии необъявленную битву воинственного царя против мира), то родившийся с королевскими правами никогда не чувствует себя оккупантом. Принц, который меняет дворец на пустыню, как Сиддхартха Гаутама Шакьямуни, — это редчайшее исключение из правил. И тут надо сказать, что Гаутама, совершая такой выбор, ищет более высокую альтернативу земному дворцу и, становясь бродягой, в своем собственном понимании совершает восхождение, а не падение.

Мы можем быть уверены, что побудительным источником такого решения для индийского принца был невроз, т.е. поиск выхода из него. В буддистском каноне говорится: «Изношено это тело, гнездо болезней, бренное. Эта гнилостная груда разлагается, ибо жизнь имеет концом — смерть». То, что Гаутама пришел к такому радикальному решению, относится полностью к особенностям его трансформации Синдрома брамы, который, согласно нашей классификации, принял форму мифологемы страждущего странника. Дворцы во все времена были полны невротиков, но их обитатели искали и ищут себе другие мифы, которые могут обеспечить им больший или меньший психический комфорт. В таком выборе всегда присутствует волевое усилие (мифологема воинственного царя), а новый миф ложится на плечи человека как неотвратимый рок только в том случае, когда он сам не желает ничего решать (мифологема заточенной принцессы). Свято место пусто не бывает, и от невроза никто еще не умер. Что-нибудь да сложится.

«Человек вне общества или бог, или зверь», — утверждал Аристотель. Человек вне общества — это абсолютное воплощение Синдрома брамы. Как мы уже выяснили, даже свое либидо первочеловек Пуруша может реализовать только в раздвоении, с которого начинается его сексуальная и нравственная жизнь, ибо наличие двоих — это уже социум, в котором возможен не только секс, но и необходимы нормы взаимоотношений, и поэтому, собственно, возникает психология. В самом себе самосознание может найти лишь нуминозное Сознание. И этот бог не знает наслаждения и боли, а значит не может ведать разницу между добром и злом, с которых начинается любая мораль.

Итак, самосознание само по себе безнравственно. Младенец не предполагает в своих потребностях какой-либо морали. Тем не менее, природа, т.е. все тот же нуминозное Сознание эволюционно вложило в его мозг так называемые «зеркальные нейроны». Однако, прежде чем первочеловек Пуруша, абсолютный носитель солипсического Синдрома брамы, сможет задействовать свои зеркальные нейроны, ему необходимо как минимум впустить в свой мир другого человека. При аутизме именно это и не происходит: ребенок не пускает в свой мир других людей (хотя идет на контакт с животными, в которых не видит конкурентов). Его самосознание не желает выйти из солипсического тезиса о собственной божественности, чтобы перейти к мифологеме воинственного царя, заточенной принцессы или страждущего странника. Все мы — из детства, где всякое лишение было нападением. И даже если мы успешно прошли тупиковую фазу аутизма, то остается вопрос на всю оставшуюся жизнь: сколько людей мы впускаем в своем мир и как далеко позволяем им зайти? Элемент аутизма остается с человеком на всю жизнь.

Мораль — это не более чем правила поведения эгоцентриков в мире, населенном множеством брам. Говорить, что личность может быть безнравственной, т.е. сознавать свою безнравственность, — значит ничего не понимать в устройстве личности. Живя в мире, самосознание вынуждено как-то относиться к этому миру, т.е. иметь какое-то мировоззрение. Иначе говоря, мозг вырабатывает и хранит в себе мифологему как непротиворечивую положительную парадигму, которая и определяет набор экзистенциальных ценностей этого человека. Мозг защищает эту парадигму от «отрицательной» информации. Человеческая психика устроена так, чтобы в любом положении находить себе оправдание и повод для самодовольства. Мозг использует для этого такие механизмы как вытеснение, рационализация и прочее. Иначе говоря, мозг с легкостью сам себе лжет. Что есть истина? Десять человек были участниками одной сцены. Попросите их рассказать, что произошло, и каждый расскажет свою историю, в которой именно он будет выглядеть наилучшим образом (конечно, в его собственном понимании лучшего).

Бейтсон полагал, что система «двойного противоречивого послания» создает для мозга шизофреническую ситуацию, от которой мозг отчаянно защищается. Именно этот консерватизм психики не позволяет самосознанию легко перейти от одной парадигмы к другой. Смена ценностей в мозгу подобна тому, что происходит с конденсатором, накопившим разность потенциалов на полюсах, которая превосходит его емкость. Он разряжается. Смена ценностей для человеческой психики всегда сопровождается болезнью. Выражаясь технократическим языком, мозгу, который по природе своей является двузначным логиком, в этом случае необходима переустановка старой парадигмы, которая уже не справляется с потоками «вирусов», и они воспринимаются как информационный психогенный шум.

Так, фарисею Саулу, лютому гонителю христиан, чтобы стать апостолом Павлом, пришлось пройти через нервное потрясение по дороге в Дамаск, которое, по его собственному признанию, сопровождалось кратковременной потерей зрения и галлюцинациями. По некоторым фактам из «Деяний апостолов» и собственных посланий Павла можно предположить, что это апостольское прозрение положило начало эпилептическим припадкам у него. Что же случилось с ним? Его самосознание, принявшее статус воинственного царя, как и всякое другое самосознание в таком состоянии, перестало отличать «истину» от собственного психического комфорта. Известно, между прочим, что при хирургическом разделении коммуникационного моста между полушариями мозга, эпилептические припадки у больных прекращаются (конденсатор тоже перестает разряжаться, если в него ввести диэлектрик). Вероятно, гонимые христиане вызывали у фарисея Саула невольную симпатию (которая накапливалась на одном из «полюсов» его мозга). Иначе говоря, мифологема страждущего странника в его собственных глазах становилась привлекательнее мифологемы воинственного царя, сражающего за истину, смысл которой сводится к тому, что «мне должно быть психически комфортно в этом мире».

«Истинным является все то, что я думаю и чувствую», — таков девиз парадигмы любого здорового в психиатрическом смысле самосознания. Человек не может изменить восприятие себя и тождественного ему мира так же просто, как сменить штаны. И если, в частности, бывшие приверженцы какой-либо доктрины с легкостью переходят на сторону оппонентов, то все это — фарс и политическая игра. Какими были их мозги, такими и остались. Как шутил Н. Бор: «Ученые не меняют взгляды, они вымирают». Люди могут изменить свои взгляды только через невроз… или смерть.

Невроз — это, по-настоящему, единственная человеческая добродетель, ибо само стремление к праведности и любовь к истине есть уже невротическое состояние. Недаром таких людей принято называть «странными». Только через невроз самосознание способно преодолеть некоторую часть своего изначального субъективизма. Невроз — это признак интеллектуального и нравственного роста личности, которая уже не может жить в прежней парадигме. Но на психофизиологическом уровне эта добродетель вредна для здоровья. И мозг обычно выбирает здоровье, а не праведность и любовь к истине. Экзистенциализм человека заключается в двух постулатах: все, что я думаю, правильно, и все, что я чувствую, оправданно. Самосознание не может считать свои мысли ложными, а свои желания — порочными. Такое состояния для мозга оказывается как раз невротическим, т.е. психологической травмой. А травмой является все, что разрушает его Синдром брамы.

То, что нарушение общественных норм вовсе не приводит всякого человека к невротическому состоянию, означает только то, что каждый человек сам для себя определяет нравственные нормы («киническая интоксикация»), а вовсе не усваивает их автоматически из воспитательных запретов. Можно сказать иначе: нравственно-правовые нормы общества являются выражением скорее пожеланий этого общества, чем его действительной морали. И поэтому общество оказывается с точки зрения всякого индивида психогенным фактором.

И в дарвинистском «инстинкте выживания» (ведь смерть индивида есть недопустимая смерть бога), и в марксистской «жажде к наживе» (как возвращении себе собственности над миром), и в ницшеанской «воле к власти» (как восстановлении естественных солипсических прав, отобранных в детстве) проявляется все тот же Синдром брамы. Сюда можно привязать и либидо Фрейда, и самость Юнга, и индивидуализированное стремление к превосходству Адлера, и феномен интерперсональной тревожности Салливана, и нейрогормональный нарциссизм Лакана. Нравственная история личности — это история более или менее успешного распада его солипсической парадигмы. Экзистенциалист Ж.П.Сартр, мастер произносить глубокомысленные банальности, прав: «Человек — не более чем то, что он делает с самим собой». Но лучше сказать наоборот: человек — это то, что он не делает с самим собою. Он не делает невроз.   

Леви-Стросс, стремясь объяснить неврозы мифами, делает это с позиций индивидуальной психиатрии, цель которой помочь пациенту обрести душевный покой, т.е. избавить его от «мук совести». Он говорит: «Многие психоаналитики будут отрицать, что психические констелляции, возникающие в сознании больных, представляют собой миф, они могут ссылаться на то, что это — имевшие место события, которые иногда можно датировать и подлинность которых можно проверить, опрашивая родных и близких пациента  Мы не сомневаемся в реальности этих фактов. Но стоит поразмыслить над тем, что именно дает в психоанализе терапевтический эффект. Является ли терапевтическая ценность лечения следствием того, что возрожденные в памяти ситуации были реальными, или травмирующая сила этих ситуаций была следствием того, что, когда они возникали, субъект воспринимал их в форме живого мифа? При этом мы считаем, что травма не может являться неотъемлемым внутренним свойством какой-либо ситуации; существует только возможность, что какие-либо события на фоне определенного психологического, исторического и социального контекста будут индуцировать эмоциональную кристаллизацию по образцу уже существующих в психике структур».

Хочется предположить, что причиной невроза является отказ инфантильного самосознания пройти через этот невроз. Такая логика может показаться странной. Но столь же странной выглядит и логика приобретения иммунитета, известная со времен Пастера. Здесь тоже можно сказать, что причиной болезни организма является его отказ принять эту инфекцию. Конечно, для того, кто умер от чумы, весьма слабым утешением могло бы послужить то, что он, в конце концов, приобрел иммунитет от всех болезней. Но ведь именно так создается резистентный механизм. Приобрести иммунитет можно лишь пройдя через болезнь. В этом смысле подавление инфекции антибиотиками столь же правомерно, как и подавление невроза антидепрессантами. Все это спасает или облегчает жизнь пациента, но лечит ли оно его по-настоящему? И если в первом случае речь может идти о жизни и смерти человека безотносительно к тому, кем он является (праведником или грешником), то во втором случае проблема не является смертельной, но касается как раз его человеческой сути. Человек — это то, что он не делает с собою. Историю личности можно представить следующей диаграммой.

психо

Естественное состояние самосознания — непрерывно получать информацию из внешнего мира, и в этом смысле его социализация есть процесс непрерывного «информационного заражения». Но лишь при определенных состояниях этого самосознания информация становится психогенным шумом, который меняет благоприятный фон на неблагоприятный. Согласно схеме каждое инфантильное самосознание, рожденное в солипсическом синдроме Брамы, неизбежно вступает в конфликт с миром и реагирует на него аутизмом. Однако аутизм — это тупик, выходом из которого становится та или иная компромиссная мифологема, снимающая неблагоприятность фона. Парадигма самосознания продолжает подвергаться информационному шуму, который ведет самосознание в невроз. Он может разрешиться в новой мифологеме. При этом между двумя такими состояниями может вклиниться эпилепсия (если считать криптогенную эпилепсию психогенной). В частности, религия, определенная Фрейдом как «общечеловеческий невроз», является сквозной для всех парадигм человека. Самосознание, находя себя носителем нуминозного Я, снаружи обнаруживает огромное количество точно таких же самосознаний. Это противоречие между внутренним солипсическим ощущением, от которого невозможно отделаться, поскольку оно совершенно оправданно, и внешним окружением, вынуждающим самосознание к социализации, и создает невротическое сопровождение индивида (даже если индивид исповедует атеизм или агностицизм).

Именно сопротивление «истине» вело Павла в невротическое состояние, при котором он «избивал, влачил в темницу и на казнь» своих христианских оппонентов, людей, очевидно, совершенно смирных, не клеветников, не воров, не убийц, не прелюбодеев и даже не богохульников. Вопрос этот очень важный, поскольку вся история человечества, как мы ее знаем, по сей день делается именно такими людьми с гипертрофированной волей к власти, т.е. личностями, живущими в мифологеме воинственного царя, который компенсирует свой невроз войнами и тиранией. Несомненно, для любого самосознания возможность расправиться со своими политическими конкурентами и отправить армии на битву за свою парадигму, прикрытую национальными интересами, — это прекрасная психотерапия.

При этом можно, конечно, говорить о нравственном восхождении или нисхождении личности в процессе ее бытия, но нет психологического смысла в том, чтобы упорядочивать мифологемы по шкале нравственных, культурных или каких-либо других ценностей. Самосознание может переходить от одной мифологемы к другой или даже возвращаться к прежней под воздействием обстоятельств, так или иначе меняя свою парадигму в сторону наибольшего комфорта. Робкий ребенок, избегающий шумных уличных компаний, молодой азартный игрок, просаживающий последние деньги в казино, пожилой алкоголик-социопат, презирающий общество, и богомольная старуха, ожидающая Второго Пришествия, могут жить в одной и той же мифологеме заточенной принцессы, но сопровождающие их парадигмы будут иметь при этом, несомненно, разную интеллектуальную сложность. Возможно даже, что это — история одной и той же личности. В детстве эта личность (заточенная принцесса) не могла дать отпор сверстникам (воинственным царям), в юности — отстоять свое мнение перед родителями, в молодости она пыталась компенсировать свои неудачи авантюрами («мне должно повезти!», — твердит себе каждый авантюрист, ибо удача для него — будто приданное принцессы). Наконец, в зрелости это самосознание пристрастилось к алкоголю или наркотикам, а старея «обрело Бога» (нуминозное Сознание).

Рассмотрим еще один возможный вариант развития этой истории. К какой мифологеме может быть отнесен серийный маньяк-убийца? Это, как правило, — незаметный, замкнутый человек, неудовлетворенный своим социальным статусом и подсознательно мечтающий что-то доказать миру и прославиться, как, например, «норвежский стрелок». В какой мифологеме живет такой убийца? Психиатры в анализе этой патологии (не считая ставшее фрейдистским штампом «сексуальное насилие в детстве») почти всегда констатируют наличие в психике нарциссических элементов. А нарциссизм является как раз отличительной чертой мифологемы заточенной принцессы. И что толкнуло того же «норвежского стрелка» на действия, благодаря которым мы его знаем и как раз сейчас обсуждаем? В каком-то смысле он тоже «обрел Бога» и теперь жаждет приблизить Второе Пришествие (ведь его политическая программа подразумевает: Апокалипсис настанет, если тысячи принцесс последуют его примеру). И если даже при этом он получал «приказы с неба», что подразумевает шизофренические тенденции, то и это не отменяет мифологему заточенной принцессы.

Более того, для развития шизофрении вообще благоприятна именно эта мифологема, как самая пассивная и безнадежная жизненная позиция. Для персонажа Кафки, который всю жизнь ждет, когда ему отворят дверь Закона, было бы желанным такое раздвоение реальности, в которой неумолимый Страж стал бы тайно давать ему подсказки, как выйти из этого экзистенциального ступора. В общей для всех реальности этот Страж безмолвствует, но когда они остаются наедине, он сообщает персонажу «сверхценную информацию». Кафка просто не успел рассказать нам эту историю до конца. Разве не это угадывается в пафосных признаниях «норвежского стрелка»?

Все человеческое — это Синдром брамы. Путь к его осмыслению для самосознания лежит через невроз. Совершенно естественно то, что вся мировая литература в ее лучшей части — это художественное изложение невротических состояний людей. Совершенно естественно и то, что самые популярные темы литературы и кино концентрируются вокруг мифологемы воинственного царя. Залог коммерческого успеха боевика, детектива или триллера заключается вовсе не в том, что добро там побеждает зло, а в том, что герой полностью реализует свой синдром Брамы, шагая к своей цели по трупам врагов. Такие бессознательные ассоциативные предпочтения публики свидетельствуют о том, что подавляющее большинство человеческих индивидов живет как раз в этой мифологеме. Стоит ли удивляться тому, что мир оказывается так же жесток и несправедлив, как и джунгли? Ведь это и есть, по выражению Т. Гоббса, « война всех против всех», солипсическая война самосознаний.

Наше психо-историческое резюме может быть таково. Несомненно, самые масштабные преступления в мире производят воинственные цари, инициаторы всех войн, тоталитарных режимов, восстаний и революций. А самые противоестественные преступления совершают заточенные принцессы, попавшие под воздействие «открывшейся им истины». Когда же такая принцесса оказывается у власти, из нее получаются самые знаменитые исторические злодеи, всегда, заметим, склонные к мистицизму: Ироды, Калигулы, Нероны, Иваны Грозные, Гитлеры. Эта мифологема находится ближе всего к тому, что Адлер называл «комплексом неполноценности». Ее часто сопровождают нервозность, мнительность, мечтательность и отягощают физические недостатки, дефекты речи.

Иначе говоря, заточенная принцесса — это почти всегда золушка. А сказочный принц-освободитель чаще всего не является и, в конце концов, может стать «обретенным Богом». Разве все монастырские «невесты Христа» и принявшие схиму монахи не золушки? Но этими же золушками оказываются ведьмы и колдуны, т.е. женщины и мужчины, склонные совершать манипуляции, которые по их мнению являются магическими и воздействуют на другие самосознания через нуминозное Я.

Итак, мифологема воинственного царя является самой агрессивной и кинической, хотя именно она отражает извечные социальные ценности: открытость, жизнелюбие, энергичность, смелость, честолюбие, предприимчивость, карьеризм, сексуальность и разумный эгоизм. Мифологема же заточенной принцессы противоположна ей. Она изначально нарциссическая и суицидальная. Эта мифологема присуща социальным неудачникам в смысле предыдущей мифологемы и мистическим натурам: монахиням и затворникам, ведьмам и магам, самоубийцам и маньякам. Если говорить о либидном аспекте психики, то, вероятно, садизм и мазохизм проявляются именно в этих двух мифологемах. Принцесса хочет любить своего неумолимого Стража до самоистязания, доказывая ему свою верность. Царь же сам желает быть объектом любви, ибо она выглядит самой естественной для Синдрома брамы, утратившего любовь этого мира в младенчестве.

Напрашивается вывод, что самой оптимальной и в нравственной оценке, и в комфортном психологическом качестве остается мифологема страждущего странника. Это и есть поиск свободы личности из тупика солипсизма. Кажется, такова обычная стезя проповедников, философов и ученых. Однако же, проповедник может оказаться «волком в овечьей шкуре», т.е. воинственным царем, единственная цель которого — завоевать мир. Именно эти ряженные волки начинают охоту на ведьм, сожжение еретиков (ср. метаморфозу Павла) и крестовые походы, которые ныне принимают форму религиозного терроризма, охватывающего весь мир. Сакральный царь, который защищает святыню, истину или отечество, — ведь это воплощение любого нынешнего политического проповедника и государственного лидера. При том совершенно не важно, с какой он стороны, ибо это — война одних и тех же царей. Лютые враги в этом мире чаще всего оказываются из одной мифологемы.

Страждущий странник в роли ученого тоже может оказаться ряженным царем или принцессой. Такой царь очень ревнив к титулам и более всего озабочен созданием собственной школы. Классическим примером тут может послужить история честолюбивых отношений Ньютона с коллегами-астрономами и его недостойная борьба с Лейбницем за историческое первенство в открытии интегрально-дифференциального исчисления. Почему вопрос приоритета оказывается среди «ученых мужей» таким же важным, как и среди архаических богов? Еще более показательна история «отца психоанализа» Фрейда, разорвавшего отношения с непокорным «наследником» Юнгом (комплекс Эдипа, кстати сказать, полностью укладывается в мифологему воинственного царя).

Ряженная принцесса в роли ученого, напротив, может быть равнодушна к титулам и школам, но не находить для себя полного удовлетворения в науке и видеть его еще меньше в научном сообществе (ср. недавнее отречение Г. Перельмана от наград и званий). Сошлемся здесь на самоубийство физика П. Эренфеста, в некрологе на неожиданную смерть которого (самоубийства заточенных принцесс всегда кажутся окружающим неожиданными) Эйнштейн написал: «Эренфеста обкрадывало критическое чувство». Можно ли назвать это «критическое чувство» адлеровским комплексом неполноценности? Психологически несомненно, что никакое научное достижение не освобождает самосознание от самого себя и своей мифологемы. Например, Л. Толстой, будучи всемирно известным автором и основателем религиозно-анархической секты «толстовцев», пишет повесть, основанную на сомнительном историческом слухе о том, что император Александр 1 не умер, но скрылся в Таганроге под именем простолюдина. И сам граф, в конце концов, тайно покидает Ясную Поляну, словно подтверждая, что прожил жизнь в мифологеме заточенной принцессы и теперь хочет стать страждущим странником без всяких аллегорий.

Можно сказать, что душевные болезни человека — это расплата за грех умственной лени. В большинстве своем люди плохо понимают и совсем не контролируют собственную психику. Как показывает современный опыт, некоторым из них проще изменить свое тело, чем свою психику. Неврозу, который отделяет одну мифологему от другой, они предпочитают пластическую хирургию и гормональную смену пола. Иногда им легче спиться или покончить с собою, чем вмешаться в работу своего мозга. Еще легче им убить того, кто оказался на пути их солипсических притязаний. Здоровое состояние психики есть животное состояние психики. А психически здоровое общество — это гоббсовская «война всех против всех».

Мы приходим к определению: человек есть существо невротическое. И теперь, сняв всю поэтическую, философскую и психологическую шелуху с этого понятия, можно сказать: все психиатрические пороки человека есть лишь следствия его подсознательного самообожествления. И что бы там еще ни было положено в основу личности, оно лишь выражает его первородный Синдром брамы. Именно поэтому всякий нравственный призыв в этом мире может иметь смысл только как приглашение к неврозу.

Литература

  1. К. Ясперс «Общая психопатология»
  2. К. Леви-Стросс. «Структурная антропология»
  3. M. Fordham. «The Self and Autism»
  4. К. Юнг. «Личное и коллективное бессознательное»

Источник:

С. Юрченко. «Я. Философия и психология свободы»

См. также:

Квантовая психика, нейролингвистика и шизофрения

© С. Юрченко, 2012 г.
© Публикуется с любезного разрешения автора

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2017.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика