.
  

© Карл Грауманн, Ленелиз Крузе

Массы, толпа, плотность

А. Век психологии толпы

психология толпыЧерез сто лет после публикации книги, оказавшей сильное влияние и вызвавшей горячие споры в новой области психологии — «Психология толпы» Лебона (Le Bon. La psychologie des foules. 1895)', — в конце века психологии толпы представляется уместным снова обратиться к тому, что стало с толпой и ее психологией. Произошли ли изменения в их характере или по крайней мере изменилась ли их социальная значимость? В конце XIX в. толпа вызывала гнев и страх у части буржуазии, и это породило научное изучение феноменов масс. Изменилось ли что-либо с тех пор? И кроме того, независимо от ответа на этот вопрос важно выяснить, изменились ли понятия и теории, которые служили сто лет назад для категоризации и интерпретации феноменов масс. С большой долей уверенности можно полагать, что как сами феномены, так и представления о духе и поведении толпы претерпели исторические изменения. Мы имеем многочисленные свидетельства этому (Graumann, Moscovici, 1985). Однако не меньше впечатляет и все то, что сохраняется до сих пор. Пророческие слова Лебона: «Эра, в которую мы входим, — поистине эра масс» действительно нашли свое подтверждение в XIX в. Миллионы людей во всем мире либо вошли в массы как их неотъемлемая часть, либо через посредство массовых коммуникаций ежедневно являются свидетелями таких феноменов, как:

  •  массовая концентрация людей в быстро растущих городских центрах, что ведет к загромождению улиц транспортом и к пробкам на дорогах;
  •  социальные движения, проявляющиеся в массовых походах, демонстрациях протеста, забастовках, а также в коллективном насилии и политическом терроре;
  •  массовые разрушения, произведенные «смертоносными толпами» (Trotter, 1916) во время двух мировых войн и бесчисленных гражданских войн, включая массовые казни и геноцид;
  •  массовая безработица и бедность.

'В 1898 г. и Петербурге вышла в русском переводе книга Г. Лебона «Психология народов и масс», где были объединены две работы Лебона: «Психология народов» и «Психология масс» — так при переводе на русский язык была озаглавлена работа, названная самим автором «Психология толпы». Точное повторение русского издания 1898 г. было сделано в Петербурге в 1995 г. — Примеч. перев.

К этому списку рельефных отрицательных черт необходимо добавить частично положительное, но главным образом амбивалентное развитие таких феноменов, как:

  •  массовое потребление материальной и нематериальной продукции массового производства;
  •  массовый туризм, который достиг в конце XX в. масштабов, доходящих до предела экологически допустимого.

Конечно, характеризующие «эру толпы» феномены, предсказанные Лебоном, более многочисленны, но мы перечислили здесь только те из них, которые характеризуются большой численностью и плотностью концентрации. Их разнообразие поразительно как в отношении количества, так и в отношении значимости. Между употреблением слова «толпа» в английской поговорке «Двое — это компания, а трое — уже толпа» и выражением «смертоносные толпы», которым Троттер (Trotter, 1916) назвал армии Первой мировой войны, мы находим утверждение Лебона о том, что любое количество людей может стать толпой. Учитывая различную значимость, которая придавались толпам в ходе истории, мы склонны присоединиться к Макклелланду (McClelland, 1989, р. 3), составившему полную опись всего того, что приписывают толпе теоретики социальных и политических явлений начиная с середины XIX в: «Толпа предстала в многочисленных аспектах: необузданная чернь, непонятые люди, обманутые люди — жертвы политиков, носитель вековой потребности в справедливости, фактор регрессии до уровня животного прошлого, угроза настоящему, надежда на будущее».

Ограничиваясь социально-психологическими теориями, мы, однако, не можем не отметить, что на протяжении века изменились как теории, так и политический и социальный контекст, в котором они создавались. Этот контекст изменялся неоднократно, причем иногда радикально. С конца XIX в. появились режимы, которые привели к двум мировым войнам и к войнам, последовавшим за ними главным образом при подъеме и упадке политических систем, опиравшихся на «массы», по крайней мере в отношении идеологии. С большим или меньшим успехом эти системы пытались использовать психологию толпы в своих целях. Использование психологии толпы и злоупотребление ею показывает нам по меньшей мере одно: изучение толпы не может ограничиваться изучением ее психологии. Психология толпы должна войти в междисциплинарные исследования, объединяющие исторические, общественные и политические науки (Graumann, Moscovici, 1987).

Воспоминание о том, что предсказал Лебон в отношении «эры толпы», и подтверждение его предсказаний в самых разнообразных аспектах вызывает у психолога другое предвидение, возникшее на рубеже XIX и XX вв.: «Индивидуальность — проблема XX века!» Это предсказание Уильяма Стерна, пионера дифференциальной психологии (Stern, 1900). Мы не будем выяснять, оправдалось ли оно. Но как психологи мы считаем правильным связать проблему индивидуальности с проблемой масс. По мнению Лебона, как и по мнению современных психологов — социальных когнитивистов, центральной проблемой является вопрос: что происходит с индивидом в психологическом плане, когда он присоединяется к толпе? Хотя в сегодняшнем понимании индивид гораздо более социальное существо, чем в понимании, господствовавшем сто лет назад, когда «индивид» и «социальное» противопоставлялись друг другу, этот вопрос по-прежнему заслуживает внимательного изучения как с точки зрения теории, так и эмпирически. Какие изменения происходят с индивидами, когда они становятся членами толпы и именно так себя рассматривают? Отличается ли их поведение в этом случае от их поведения, когда они одни? Мы должны еще добавить, что судьба индивида в толпе или в массовых организациях — это не только психологическая проблема, но также проблема общества и политики в условиях современной массовой демократии.

В другом смысле, но также в непосредственной связи с рассуждением Лебона мы имеем проблему индивидуальности в условиях подъема или мобилизации масс, — проблему, ставшую весьма рельефной в XX в.: восхождение и господство авторитарных лидеров. Московичи (Moscovici, 1981) справедливо утверждал, что если в начале XX в. можно было быть уверенным в победе масс, то несколько десятилетий спустя люди «оказались полностью во власти вожаков». Эту способность захватывать («брать в плен») можно усмотреть не только у так называемых великих людей истории, но также у гораздо менее значительных персонажей, господствующих над повседневной жизнью, управляющих интеллектуальной жизнью массы людей в области искусства, литературы, науки, религии, бизнеса, промышленности, спорта и зрелищ. Поклонению лидерам особенно способствуют средства массовой информации, но они также способствуют и развенчанию кумиров. Короче говоря, исторические события XIX в., как и массовые движения и феномены толпы в XX в., требуют внимательного отношения психологов к разнообразным взаимоотношениям и взаимодействиям масс, толп и индивидов.

Б. Повседневный опыт толпы и «классификации»

Когда Гюстав Лебон писал свою книгу, он хотел дать классификацию масс, которая включала бы такие различные феномены, как бунты, касты, секты, комитеты, парламентские ассамблеи. С тех пор социальные науки установили разграничение между массами, группами и институтами. Мы в первую очередь займемся не различными коллективными феноменами, а явлениями повседневной жизни. Причина такого подхода в том, что, с одной стороны, мы видим каждый день массы, толпы, заполняющие улицы или поезда, а с другой стороны, в том, что средства массовой информации представляют нам их. Постулируя тесную связь масс с феноменом плотности концентрации, характеризуемым не только численностью, мы рассмотрим социальные ситуации, которые касаются как малых групп, так и больших масс.

Так, непосредственный повседневный опыт сталкивает нас с такими феноменами, как часы «пик» в метро, воодушевленные толпы, собирающиеся на стадионах во время футбольных матчей (Marsh et al., 1975) или же демонстрации: движение за мир, протесты против ядерного оружия, экологи, рабочие... И каждый день средства массовой информации показывают события, в которых участвуют массы: коллективное самоубийство секты Храма в Гвиане, массовый голод в ряде стран Африки и Азии, массовые убийства в Освенциме, уничтожение Хиросимы и т. д. Мы знаем также, что многие семьи с низкими доходами живут скученно в тесных квартирах. Непосредственный опыт или представление в зрительных образах — это, однако, еще не все. За пределами конкретных и видимых феноменов мы обрели абстрактное знание об «эре толпы», которое служит референтной рамкой для нашего личного опыта в отношении масс и плотности концентрации. Мы располагаем довольно туманными понятиями, графиками развития, цифрами, процентами, которые, несмотря на свою неточность, сигнализируют о зарождении коллективного сознания. Каждый знает, что население земного шара растет ускоренными темпами, что в городских зонах концентрируется все больше людей, что в Европейском сообществе число работников-иммигрантов достигает рекордной величины, а голод в странах третьего мира отражается в графиках, кривые которых непрерывно ползут вверх, и т. д. Эти довольно приблизительные представления о росте масс и вызываемых им проблемах стали неотъемлемой частью нашего представления о современности. Соединяясь с данными опыта и визуального отражения, они формируют имидж масс и придают ему существенную значимость. Чтобы разработать психологию масс в конце XX в., недостаточно, следовательно, изучать толпу, лидеров или эффекты плотности концентрации людей в малых или больших группах. Мы должны также принять во внимание представления здравого смысла — истинные или ложные, — которые люди составляют себе о массах и их проблемах.

В. Психология масс, толпы и плотности концентрации

а. Категории и параметры сообщества

Разнообразные сценарии, события и опыт, которые мы называем терминами «масса» или «толпа», по-видимому, имеют ряд общих черт. Ниже мы рассмотрим эти общие черты с точки зрения теории толпы или массы. Однако прежде всего нас поражает само это разнообразие. Представляется, что общность действительно имеет многочисленные параметры. Для того чтобы упорядочение охватить все феномены сообщества, мы попытаемся выделить типичные примеры социальной множественности исходя из совокупности черт, присущих каждому из феноменов.

1. Несоциальные аспекты. Некоторые черты, позволяющие разграничить феномены масс и феномены толпы, имеют объективный, а не социальный характер.

А. Толпы различаются своей численностью. Толпа, собравшаяся вокруг бродячего музыканта, иногда не больше 20 человек. Толпа, собравшаяся на большом столичном стадионе во время футбольного матча, может достигнуть 100 тыс. человек. Какой бы ни была социальная или психологическая значимость толпы, она связана не только с числом собравшихся людей. Самого по себе количества людей недостаточно для того, чтобы создать то, что психологи называют толпой. С другой стороны, только число может иметь политическое или психологическое значение и стать самостоятельным аргументом.

Б. Массы различаются распределением в пространстве или пространственной плотностью. В то время как толпа на трибунах стадиона или в метро характеризуется смежностью в пространстве, масса футбольных фанатов во время трансляции матча по телевидению разбросана, рассеяна и может охватить миллион индивидуальных зрителей, отделенных друг от друга в пространстве. К тому же физическая разделенность не обязательно равнозначна социальной изоляции, так же как пространственная близость не означает, что люди находятся вместе друг с другом. Возможна толпа без давки, но физическое соседство может достигнуть такой близости, что автономное передвижение становится невозможным.

В. Общность различается объективно по трем временным (темпоральным) параметрам. Первый параметр — это длительность. С одной стороны, массы могут возникать на короткое время или даже на какой-то момент. Например, так обстоит дело с бунтующей толпой или с толпой, охваченной паникой, или же с аудиторией слушателей. С другой стороны, толпа может существовать длительно. Например, масса людей, живущих рядом в одном плотно населенном квартале города. Второй параметр — это частота. Следует различать редкие массовые феномены, такие как коллективное самоубийство в Джоунстауне (Kilduff, Javers, 1978) или массовое истребление людей во время холокоста, и толпы, довольно часто возникающие или возникающие регулярно, например толпа людей в час «пик» на транспорте. Третий и последний временной параметр — это скорость, с которой создаются и рассеиваются толпы. Иногда, особенно в период социальной нестабильности, поражает внезапность, с которой происходят или заканчиваются феномены масс (толпа, коллективные действия, фанатичные увлечения). Напротив, длительные массовые движения в большинстве случаев развиваются гораздо более постепенно, хотя интервал времени между тем, что можно было бы назвать подъемом и спадом политических и религиозных движений, весьма значителен. В некоторых случаях, например при панике, начало бывает резким и внезапным, тогда как в других случаях, например при изменении общественного мнения, внезапность требует анализа социальных и психологических условий.

Г. В основе некоторых количественных, пространственных и временных (темпоральных) характеристик нередко лежат экологические условия, которые могут оказывать более или менее сильное влияние на толпу. В большинстве случаев объективные условия, вызывающие создание или уплотнение толпы, имеют архитектурный или технический характер (плотно населенное жилье, спортивные площадки, транспорт и т. д.). Иногда архитектурно-технические конструкции как таковые, не предназначенные для масс или для использования массами, привлекают массы из-за политической значимости, которую они имеют или символизируют: Бастилия, ядерные электростанции, склады оружия и даже стройки.

Точно так же естественные условия могут породить толпу, если — и только если некоторые участки природы становятся любимым местом пребывания: пляжи для плавания, горные склоны для катания на лыжах. Как только эти места начинают привлекать массы (например, в связи с массовостью туризма сегодня), они изменяются. Инфраструктура, необходимая для массы людей, противопоставляет сооружения природе, в результате чего появляется дилемма: туризм разрушает то, для чего он первоначально предназначался.

2. Социальные аспекты. Пример с массовым туризмом показывает, что физические особенности могут приобрести характер социальных, если они получают социальные функции или валентности. При всем том именно их физический характер (как, например, горный склон для катания на лыжах, пляж для плавания, серфинга или катания на лодках, аэропорт для путешествий) остается главным фактором, привлекающим толпу. Другие черты, помогающие нам разграничить феномены масс, являются сами по себе социальными, т. е. они представляют собой элементы или черты общества. И хотя мы понимаем, что различные теории общества, так же как различные типы общества, дали бы различные совокупности характеристик, мы все же представим здесь несколько социальных критериев, которые использовались при многочисленных попытках установить морфологию феноменов масс.

А. Массы различаются своей общественной (социетальной) значимостью. В большинстве случаев самые заметные толпы выражают проявления социальных движений: марш в защиту мира, объединения против атомной индустрии или для защиты гражданских прав. Наряду с такими толпами, где определяющую роль играет политика, наблюдаются движения религиозного характера (как в Джоунстауне), «заражение» масс религиозными идеями (Penrose, 1952). Уже приводились объяснения многочисленных инцидентов, приписываемых «черни», а также бунтов, вызванных господствующими экономическими условиями и особенно отчаянием. Как выражение социальных движений (или даже социальных изменений) социальная значимость такой толпы очень отличается от социальной значимости публики, скопившейся на трибунах стадиона или на фестивале рок- или поп-музыки на открытом воздухе.

Б. Институциональный параметр может обрести характер, значимый для общества, но при этом не сливается с социетальным параметром. Во многих случаях возникновение толпы связано с общественными институтами, такими, например, как армия, церковь, промышленность, профсоюзы или политические партии, тем более если соответствующие институты основываются на массовом участии людей, которое можно инициировать (и даже намеренно создать, созвав людей), для того чтобы люди собрались в определенном месте в определенное время. Такая массовая мобилизация вызывается различными целями: демонстрация власти, солидарность, единство, традиционные обряды, протест, забастовка, война. Иногда причиной становится стремление коллективно укрепить чувство принадлежности. Другие массы, неинституциональные, например толпа на улице или на транспорте, такого институционального характера не имеют, не связаны с намерением собраться вместе. Напротив, в этом случае каждый — мужчина или женщина — стремится попасть на работу, сделать необходимые покупки или вернуться домой.

В. Другая отличительная черта толпы — ее исторический характер. В некоторых случаях у людей есть осознание общего прошлого или будущего, сознание общей истории. Такова толпа, связанная с традиционными институтами или с государственными праздниками: 1 Мая, 14 Июля. Напротив, другие виды толпы существуют лишь в настоящем, вызываются эфемерными событиями: например, толпа, которая собирается вокруг глотателя огня. Между этими двумя категориями располагается обычная толпа: люди, с которыми я каждое утро еду на работу в пригородном поезде в 7 часов 15 минут пять раз в неделю и которых я уже узнаю в лицо. Мы обретаем общую историю, складывающуюся из рутины, фрустраций, одних и тех же шуток, которые будут повторяться и в будущем. Милгрэм (Milgram, 1977) называет этих людей «знакомые незнакомцы».

Г. Еще одна характеристика толпы, связанная с обществом, — это ее нормативность (или степень соответствия нормам). Воспитанные люди в поезде в 7:15 или тысячи фанов, терпеливо дожидающиеся своего кумира, точно так же подчиняются норме, как марширующие армейские колонны, тогда как в большинстве случаев толпа, вызвавшая возникновение такой науки, как психология толпы, — чернь, мятежники, взбунтовавшиеся толпы, толпы линчевателей — частично по определению являются нарушителями норм. Даже толпа, охваченная паникой, в которой кто-то может быть затоптан или убит в неудержимом толкающемся людском потоке, может показаться девиантной. Точно так же и патологические жертвы массовых психогенных болезней (Colligan et al., 1982) с течением времени стали рассматриваться как аномальные, и к ним относились соответствующим образом.

Кроме того, если бунтующие толпы занимаются разрушением, стремясь к новым целям или к новым социальным идеалам, то именно их собственные нормы побуждают их нарушать «старые» нормы или нормы, действовавшие до этого момента в том обществе, против которого они восстают.

Для разграничения различных видов толпы имеется также несколько критериев, не являющихся социетальными в прямом смысле слова.

Д. Существует параметр, по которому коллектив противостоит индивидуальности. Это — различие между коллективно действующей (и может быть, одинаково чувствующей) толпой и простым собранием индивидов. «Коллективную» толпу первого рода представляют массы, приветствующие или освистывающие игроков с трибун стадиона (March, Rosser, Harre, 1978), массовые демонстрации или массовые самоубийства. Напротив, массы, собирающиеся в час «пик» на транспорте, на перекрестках оживленных улиц или в транспортных пробках, обнаруживают «на взгляд поверхностного наблюдателя» единообразие поведения (выстраивание в очередь, ожидание, толкотня, дремота и т. д.), но здесь нет никаких согласованных действий, никакого общего усилия и, конечно, никакой кооперации. Скопление людей в деловом квартале города или у театра в центре города даже внешне не обнаруживает единообразия поведения.

Поскольку воздействие присутствия других людей на результаты деятельности индивида было замечено одним из первых и надолго приковало внимание социальных психологов-экспериментаторов (Allport, 1924; Zajonc, 1965; Paulus, 1980), удалось концептуализировать различные степени «пребывания вместе» и выделить категории «простого соприсутствия» в данном месте и «совместных действий» (coaction), т. е. когда люди прилагают согласованные усилия для достижения одной и той же общей цели1. Несмотря на то что эти термины не предназначались для описания или разграничения видов толпы, они тем не менее позволяют: 1) разграничить поведение собравшихся людей в духе коллективности или в духе индивидуальности; 2) сделать более тонким грубое разграничение «активной» и «пассивной» толпы (Park, Burgess, 1921; Brown, 1954). Хотя эти последние термины весьма употребительны, они мало что дают.

Е. Параметр структуры, или организации, тесно связан с этой последней категорией. С одной стороны, мы имеем дисциплинированные и хорошо организованные массы участников, как, например, это бывает во время массовых церемоний: открытие Олимпийских игр, сборища нацистов в Нюрнберге, фестивали социалистической молодежи, военные или военизированные парады. С другой стороны, толпы, охваченные паникой или восторгом на улицах и в общественных местах, поражают нас своей неорганизованностью, отсутствием структуры, «аморфностью». Одно из открытий современной психологии коллективного поведения заключается в том, что даже такая якобы аморфная толпа позволяет выделить элементы «рудиментарной структуры» (Milgram, Toch, 1969, p. 518-529).

1 Когда люди трудятся раздельно для достижения цели, стремясь при этом вытеснить других, это называется конкуренцией.

Ж. Из всех остальных категорий, которые используются для характеристики толпы (например, противопоставление гомогенности и гетерогенности, публичного и частного или же толпа экспрессивная, агрессивная, стремящаяся к приобретению), мы рассмотрим только одну черту, которая также может совпадать с некоторыми другими, такими как «политический», «религиозный» в противоположность «неангажированному», или «институциональный» в противоположность «неинституциональному», но которая придает дополнительный интерес теории: толпы, имеющие лидеров в противоположность массам, не имеющим лидеров. В случайных толпах и массах, встречающихся в рутинной повседневности, мы обычно не обнаруживаем лидеров и даже не ожидаем их увидеть в этих обстоятельствах, в то время как в массах институциональных, даже если лидер не присутствует, мы знаем, что он действует скрытно. Самый интересный случай — это чернь или спонтанный бунт, особенно в периоды социальной смуты, когда толпа действительно не имеет лидера или же действует против мнения своих руководителей. Обычно в этом случае подозревают влияние лидеров, подстрекателей или провокаторов. По-видимому, мнение, что всякое массовое действие предполагает руководство лидера, является одним из основных положений научных и ненаучных «теорий» поведения толпы. Гипотеза, и особенно способность понять феномен тайного, подпольного руководства, лежит в основе многочисленных концепций и теорий конспирации (Graumann, Moscovici, 1987).

3. Психологические параметры. Все рассмотренные выше категории были предназначены для описания социальных объединений, но они не занимались составляющими эти объединения компонентами — индивидами. Прежде чем поднять (в следующем параграфе) теоретический и эмпирический вопросы о том, затрагивают ли те или иные качества целого состояние индивидов, составляющих толпу, мы хотели бы продолжить наше описание и рассмотреть психологические различия, характеризующие толпу при различных состояниях, в которых находятся входящие в нее индивиды.

По-видимому, в психологии толпы существует традиционный консенсус относительно того факта, что массы больше поддаются эмоциям (менее рациональны), чем составляющие их индивиды, когда они изолированы от толпы. Отметим, однако, что термины «рациональность», «эмоциональная возбудимость» относятся к психологии и характеризуют индивидов в большей или по крайней мере в такой же степени, как и толпу. Если верно, что индивиды могут быть скорее эмоционально возбудимыми и взволнованными, а не спокойными и разумными, или же в другие моменты — наоборот, то мы должны были бы ожидать также, что существует толпа рациональная и толпа эмоциональная. Действительно, мы уже говорили о двух фенотипах: с одной стороны, беспокойная чернь, толпа фанов полная восторга, зрители, в панике стремящиеся спастись от пожара, и, с другой стороны, дремлющая в вечернем поезде толпа, внимательные слушатели во время научного конгресса или совещания за круглым столом или же члены парламента, впавшие в летаргию, слушая скучного оратора.

Короче говоря — в зависимости от когнитивного или эмоционального состояния, а также от мотивации индивидов, составляющих толпу, — можно описать толпу как целое и дифференцировать виды толпы в терминах психологии. Остается теоретический вопрос: может ли множество индивидуальных умов «породить» коллективный (или групповой) ум? Об этом пойдет речь в следующем разделе.

б. Массы и толпа в психологических теориях и исследованиях

Разнообразие обстановки и инцидентов, которые обычно относят к разряду «массовых ситуаций» или «ситуаций толпы», а также совокупность категорий, способствующих разграничению форм коллективности, показывают, насколько гетерогенны коллективные феномены: от пассажиров, едущих каждый день по одному и тому же маршруту, до миллионов жертв холокоста через аплодирующую публику или предающуюся грабежам чернь, — диапазон слишком широк для того, чтобы его могла охватить единая концепция, по причинам, связанным не столько с числом характеристик, сколько со структурными различиями. Поэтому неудивительно, что при рассмотрении научной литературы о массах мы находим больше частных исследований, чем всеобъемлющей интерпретации феноменов. В идеале можно было бы говорить о разделении труда между психологией, социологией и исследованиями коммуникации или средств массовой информации. Психология сосредоточена на изучении опыта индивида, находящегося в толпе, и на плотности концентрации людей. Социологи (ср., однако: Kelley, Brenlinder, 1996; Klandermans, 1997) занимаются скорее структурой и динамикой коллективных действий в общественных движениях. Изучение массовых коммуникаций с их средствами массовой информации и их публикой развивается в самостоятельную область науки. Но такого разделения труда не существует ни в идеале, ни на практике, так как оно невозможно.

Одним из первых теоретических и методологических положений, интуитивно выдвинутых Вильгельмом Вундтом — первооснователем современной экспериментальной психологии, было утверждение, что пониманию сознания и действий индивида должно быть предпослано точное знание социальных, культурных, юридических, моральных и религиозных структур, в которых и через которые развивается индивидуальное сознание. Это знание идет от (социальной) психологии народов (Vőlkerpsychologie). В исторической науке это требование не было выполнено, но проблема осталась. Чтобы понять, почему индивиды собираются в толпы или объединяются в группы, как они живут и действуют внутри этих социальных совокупностей (в отличие от изолированного индивида), необходимо иметь концепцию социальной значимости этих групп или этой толпы и понимать, что значит участие в них для всех индивидуальных членов общества. С тех пор как традиционная психология (в своем основном течении) заинтересовалась индивидуальным аспектом этих проблем, предоставляя социальную часть социологии, выработка надлежащего ответа, по крайней мере в теории, стала делом междисциплинарным. Социальная психология, укоренившаяся в этих двух науках, считает важным объяснить взаимодействие социального и индивидуального. Это должно было бы стать еще более важным для социальной психологии толпы и плотности концентрации людей, поскольку феномены масс, как было показано выше, служат одновременно проявлениями социальных структур и социальных движений и состоят из индивидов, живущих как внутри, так и вне различных видов толпы.

Правда, с самого начала наука о психологии толпы признала проблему отношений между индивидом и массой. Но решения, предлагавшиеся для понимания этих отношений, были односторонними, а не диалектическими, не формулировались в терминах взаимодействия. Опыт и поведение индивидов в толпе предпочитали объяснять либо в зависимости от «общности» (или толпы), либо исходя из «теоретического и методологического индивидуализма». Мы рассмотрим оба подхода, чтобы увидеть, к чему они приводят.

1. Модель коллективного ментального единства и ее влияние. Поскольку одним из исторических корней современной социальной психологии — наряду с Vőlkerpsychologie — была психология толпы, нельзя ничего не сказать о ее зачинателе — Гюставе Лебоне. Его влияние на размышления о массах сохраняется до сих пор, несмотря на следующие факты.

  • Он не был первым психологом толпы. До него опубликовали работы на эту тему Сигеле, Фурнияль, Тард (Soighele, Fournial, Tarde) и другие исследователи.
  • Он не был оригинальным мыслителем. И дело не только в том, что до него другие ученые опубликовали основополагающие концепции духа толпы, которые впоследствии были связаны с именем Лебона, так что его даже можно было бы обвинить в плагиате.
  • Часто подвергали справедливой критике его явную политическую предвзятость и идеологические основы его психологии масс (ср. в отношении истории истоков психологии толпы и вопроса приоритета Barrows, 1981; Nye, 1985; van Ginneken, 1992).

Однако даже те университетские профессора, которые осуждали и отвергали забавный и малонаучный стиль Лебона, повторяют и перефразируют его основные теоретические положения.

По мнению Лебона, сообщество людей, даже большое, собранное в одном месте, — не толпа. Он ввел в психологию термин «толпа», применяемый только к общностям (более или менее организованным), сколь угодно малым, имеющим собственное психическое единство. Сообщество превращается в толпу, когда эмоции и идеалы всех входящих в него людей получают одинаковую направленность. Тогда и только тогда общность становится новой сущностью, подчиняющейся «закону психического единства» толпы. Это новое коллективное ментальное единство не ограничивается соприсутствующим множеством людей или соприсутствующими индивидами. «Полдюжины» человек могут стать толпой точно так же, как тысячи индивидов, разделенные пространством, или «целая нация».

Присоединяясь к такой толпе, индивид претерпевает значимые изменения. Его сознательная личность исчезает. Его мысли и чувства (под влиянием «заражения») направляются в одну сторону. Появляется тенденция к немедленному осуществлению подсказанных идей. «Индивид перестает быть самим собой и превращается в автомат, не подчиняющийся его собственной воле» (Le Bon, 1895, p. 14).

Лебон приводит три основные «причины» этих значительных изменений: 1) чувство ограниченных возможностей внутри анонимной и безответственной толпы; 2) «психическое заражение», своеобразный гипноз толпы; 3) усиление внушаемости. По сравнению с ответственной и сознательной индивидуальной личностью, импульсы которой обычно сдерживаются и которая характеризуется умеренностью выражения аффектов, черты толпы предстают скорее как патологические, чем нормальные. Эта интерпретация иллюстрируется «мифом обезумевшей толпы» (Мс Phail, 1991). Гипноз и гипнотические состояния послужили Лебону медицинской моделью «духа толпы». К этому добавляется филогенетическая модель: человек толпы возвращается к «примитивному» состоянию. «Благодаря одному только факту своего нахождения в толпе человек опускается на несколько ступеней вниз по лестнице цивилизации. Один он был, может быть, воспитанным индивидом. В толпе он становится рабом инстинктов и, следовательно, дикарем. Он обретает непосредственность, буйность, свирепость, а также энтузиазм и героизм примитивных существ» (Ibid, р. 46). В интеллектуальном плане толпа, таким образом, всегда уступает одиночному индивиду. В своих действиях, однако, она может быть и лучше и хуже, чем индивид, в зависимости от характера внушения, которому она подвергается. Чтобы стать суггестивными в глазах толпы, идеи должны быть простыми. В противном случае необходимо их упростить, как это произошло в истории с философскими идеями, предшествовавшими революции. Мышление толпы также примитивно. Это главным образом ассоциации по внешнему (поверхностному) сходству и смелые обобщения, не проверяемые исходя из частного. Воображение толпы легко поддается внушению. Образы стимулируют ее больше, чем факты. Тот, кто умеет пробудить воображение масс, имеет силу руководить ими.

Импульсивность, внушаемость, иррациональность, преувеличение чувств, неустойчивость — все вместе эти черты составляют еще одну характеристику толпы, которая, в понимании самого Лебона, ассоциируется с патологической и примитивной чертой: женственностью. «Толпа везде женственна, но больше всего женственности у толпы романской» (op. cit, р. 19).

Было бы легко дополнить этот быстрый набросок лебоновской концепции толпы, добавив еще отсутствие семантики рациональности и ответственности, как это сделали впоследствии многие другие авторитетные ученые: Троттер (Trotter, 1916), Мартин (Martin, 1920), Фрейд (Freud, 1921), Ортега-и-Гассет (Ortega у Gasset, 1930). Этого, однако, может оказаться достаточно для того, чтобы мы поняли главную идею теории толпы Лебона: психическое единство толпы возникает тогда, когда происходит «психическое заражение». Важно понимать, что это зарождающее единство коллективно и как таковое несводимо к интеллекту индивида. Напротив, интеллект индивида «захватывается» духом толпы, полностью подпадает под его власть. Хотя все перечисленные черты относятся к психологии (имеют интенционально психологический характер) и могут в других случаях применяться к индивидам, здесь это психологические характеристики толпы, т. е. сверхиндивидуального коллективного единства. В каком-то смысле Лебон противопоставляет две психологии: индивидуальную психологию сознательного ума и коллективную психологию бессознательного ума (Moscovici, 1981, р. 129).

Настойчивое подчеркивание Лебоном преобладания бессознательного сделало Зигмунда Фрейда его «лучшим учеником и последователем» (Moscovici, 1981). И хотя Лебон ограничился тем, что подчеркнул приписываемые им толпе черты на примере нескольких эпизодов, Фрейд принял «психологию толпы» как описательный источник, т. е. поверил в нее. Он даже не отбросил теоретическую интерпретацию, которую Лебон дал «уму толпы». Фрейд углубил и специфицировал ее, применив теорию психоанализа к этому описанию. Уже в своей работе 1913 г. «Тотем и табу» Фрейд развил мифологическую модель «примитивной орды», в которой убийство отца, вызванное фрустрирующей эдиповой ситуацией, является предметом раскаяния путем идентификации с мощной фигурой отца, которая становится «интроекцией». Согласно теории психоанализа, такие идентификации сопровождаются регрессией. Применение этой теории к психологии толпы Лебона ведет к тому, что фигура отца становится лидером: именно с ним идентифицируют себя члены толпы, и он заменяет им их «сверх-Я». В полном согласии с Лебоном Фрейд утверждает, что лидер для толпы — это то же самое, что гипнотизер для гипнотизируемого (Freud, 1921). Точно так же как загипнотизированный человек, толпа отрекается от своих критических функций и регрессирует в сторону детской зависимости. Вместо живого лидера фигура лидера может быть представлена мощной идеей, как это бывает в случае толп политических или религиозных (Freud, 1921, р. 109). Именно в результате этой якобы универсальной рекуррентности (мифологической и исторической) ситуации «орды» подсознательное в конце концов становится коллективной сущностью.

Поскольку ни Лебон, ни Фрейд не ограничили свою психологию толпы тем, что называют уличной толпой, а включили группы, институты (как, например, парламент, армию, церковь) и большие разрозненные массы населения или даже все население, а также нацию, то черты «ума толпы» были распространены на любого члена «общества масс» или на современника «эры толпы», т. е. на «человека из толпы». С легкой руки историков и философов, таких как Алексис де Токвиль, Якоб Буркхардт и Фридрих Ницше, пророков новой «эры масс» и «массификации», уже стало общим местом для критиков общества и кое-кого из социологов характеризовать человека массы как «среднего человека» (Ortega у Gasset, 1930) или «человека с улицы», — малоопределенный, лишенный видимой индивидуальности, обобщенный тип (typegenerique): весьма конформный, имеющий «средние» убеждения, вкусы и привычки, неспособный к критике, открытый воздействию авторитетного внушения, исходящего от лидера масс и от средств массовой информации (Lang et Lang, 1961).

Из-за этой генерализации, восходящей к Лебону и Фрейду, поддержанной и санкционированной их последователями, первоначальное разграничение «психологической толпы» и других объединений людей стерлось. Стали говорить, что «человек толпы» в специфических ситуациях и «человек массы» вообще имеют много общих черт. Эти «общие черты» явно происходят от унитарной модели менталитета толпы и ее поведения, обрисованной Лебоном.

Хотя нет никакой связи между учением Лебона о «психическом заражении» и современной психологией толпы, тем не менее теорему Лебона приняли всерьез даже социальные психологи-экспериментаторы. Именно гипотетическая «утрата индивидуальности» породила мысль о «гнусной борьбе обезумевшей толпы» (Thomas Gray, 1750). Получившее название «деиндивидуация» (deindividuation — Festinger et al., 1952) влияние анонимности (Zimbrado, 1969; Diener, 1980) и сужения самосознания (Prentice-Dunn, Rogers, 1989) на поведение групп стало предметом исследований. Был действительно обнаружен эффект утраты «заторможенности», но это нуждается в уточнении (Reicher, 1987).

Последние исследования, в которых сравниваются реакции группы и реакции индивидов на притеснения и фрустрацию, также опираются на лебоновскую концепцию поведения толпы. Члены группы реагируют менее сдержанно, чем индивиды (Mummendey, Otten, 1993). Они скорее дают отпор и заходят дальше в реакции на издевательские насмешки, исходящие от другой группы, чем индивиды по отношению к другим индивидам (Micolic et al, 1997, p. 152). Отметим, однако, что теоретическая основа противопоставления группового эффекта характеристикам индивидов с недавнего времени основывается на данных теории социальной идентичности или вытекающей из нее теории самокатегоризации (см. раздел б, 4), хотя ссылки на Лебона время от времени встречаются.

2. Индивиды и взаимное стимулирование. Поскольку в своей основной традиции психология — это научное изучение опыта и поведения индивида, то в значительной мере также и в сфере социальной психологии ее усилия были сосредоточены на психологии индивида. Когда социальные психологи в университетских курсах все же заинтересовались духом или поведением коллектива или толпы, то для них было совершенно естественно сосредоточить усилия на анализе поведения индивида.

«Социальная психология» Оллпорта (Allport, 1924) — первая работа, в которой было подчеркнуто различие между концепцией коллективного поведения, сосредоточенной на толпе (или группе), и концепцией, ставящей в центр внимания индивида. По мнению Оллпорта, «нет сомнений в том, что точка зрения психологии — это индивидуальная точка зрения, ибо только у индивида мы находим механизмы поведения и сознание, играющие фундаментальную роль во взаимодействии между индивидами» (Allport, 1924, VI). Почему? Потому что здесь предполагается нервная система, а она есть только у индивидуальных организмов, тогда как группы ее не имеют. Вот почему «не следует противопоставлять социальную психологию психологии индивида: она является частью психологии индивида, поведение которого она изучает в его отношении к сектору окружающей среды, занимаемому ему подобными» (Ibid., р. 4. — Курсив авт.).

В свое время главным противником Оллпорта был Макдугалл (McDougall, 1920), уверенный в том, что психологи должны признать «существование умов, которые в каком-то смысле превосходят индивида или являются коллективными» (р. 9). Следовательно, Оллпорт начинает свой анализ «ситуации толпы» с критики того, что он называет «софизм группы». Как и Фрейд, он принимает за чистую монету так называемое описание опыта толпы, которое дают Лебон и другие авторы в той мере, в какой они вводят преобладание фундаментальных импульсов и усиление аффективности. Это проявляется в определении, которое дает Оллпорт толпе как «сообществу индивидов, интересующихся одним и тем же объектом и реагирующих на него, причем их реакции относятся к преобладающему простому типу и сопровождаются сильной эмоциональной реакцией» (op. cit., р. 292). Оллпорт принимает также концепцию, согласно которой в плане динамики толпа представляет собой «широкомасштабный феномен внушения» (Ibid.).

Однако, когда дело доходит до объяснений, мы узнаем, что в ситуации толпы «действия всех — это лишь действия каждого индивида в отдельности» (op. cit., р. 5). Высказывая гипотезу, что толпа возбуждена, импульсивна, иррациональна, «мы хотим сказать, что возбуждены, импульсивны, иррациональны индивиды». И если в толпе они возбуждены больше, чем когда они одни, то это потому, что в узкой группе каждый настолько стимулирован аффективным поведением остальных, что он возбуждается в необычной для себя степени (Ibid.). Или, короче говоря: «Индивид в толпе ведет себя точно так же, как он вел бы себя один, но более интенсивно» (op. cit., р. 295).

Таким образом, то, что проявляется в толпе, — это не появление коллективной единицы, а взаимное стимулирование при виде других и звуках, которые они производят. На основе своих экспериментальных исследований социального усиления в сотрудничающих группах Оллпорт вводит понятие социальной фасилитации, которая представляет собой «усиление реакций, вызываемое видом других людей или звуками, которые они производят, выполняя одни и те же движения» (op. cit., р. 262). Но если в рабочей группе увеличивается только скорость или количество выполняемой работы, то в толпе экспрессивное поведение других людей усиливает импульсы и эмоции индивида. Это усиление в принципе «идет по кругу». Те, кто стимулирует соседа, видят или слышат более интенсивную реакцию и в свою очередь «получают новый стимул для более высокого уровня деятельности, активности. Этот эффект снова ощущают им подобные» (op. cit., р. 301). Происходит отражение, «реверберация». Но эффект взаимного стимулирования объясняется не только числом людей. Лидеры или ораторы часто пытаются овладеть этим процессом и усилить его с помощью риторики. Когда толпа велика, а также обычно при взаимодействии неопределенного числа людей, может создаться «впечатление универсальности»: мысленный образ большого числа людей, которых индивид (несмотря на то что он не может видеть их всех) считает не только присутствующими, но и реагирующими так же, как он, на «общий объект», предмет интереса всей толпы. Именно этот аттитюд, заключающийся в том, чтобы реагировать так, как будто все реагируют точно так же, может умножить стимуляцию на число воспринимаемых соседей. Наконец Оллпорт предполагает, что действует механизм «социальной проекции»: когда мы соглашаемся с высказываниями лидера и действуем в соответствии с ними, мы стремимся делать это, предполагая, что «другие» действуют так же (op. cit., р. 306).

Именно это впечатление (а иногда эта иллюзия) всеобщности и социальная проекция, главным образом под воздействием средств массовой информации или слухов, могли бы сделать изолированного индивида — одинокого телезрителя, например — «человеком толпы» (op. cit., р. 304), т. е. индивидом, имеющим «ум толпы», определенный индивидуально, причем главной психологической характеристикой его было бы подчинение (предполагаемому) большому числу.

Хотя всевозможные социальные условия для опыта толпы свелись к условиям межличностных отношений, эффект толпы в свою очередь может иметь социальные последствия. Приведем только один пример: «К самым серьезным бедам американской демократии относится чрезмерная чувствительность к контролю над личными мнениями, осуществляемом своего рода толпой. Впечатление универсальности в сочетании с конформностью аттитюдов столь сильно, что люди с трудом терпят свободу мысли» (Allport, op. cit., p. 396). Этим своим заявлением автор цитируемой книги — несмотря на его утверждения, что он противник теории «духа толпы» — приближается к тому недоверию, которое испытывал Лебон к режиму массовой демократии.

Если попытаться кратко сформулировать неоднозначный вклад Оллпорта в теорию толпы, а также в социальную психологию вообще, то мы сказали бы, что этот вклад заключается в «индивидуализации социального и в десоциализации индивида» (Graumann, 1986). В последующие десятилетия «социальное» в социальной психологии было прежде всего объектом исследования и было отнесено к межличностным процессам — будь то «социальная реакция» в бихевиористской парадигме или «социальные когнитивные процессы» в когнитивистской парадигме.

3. Нормы и правила в толпе. Наблюдая за толпой, можно сделать логический вывод из теорий Оллпорта о «впечатлении всеобщности (универсальности)» — его сделали Тернер и Киллиэн (Turner, Killian, 1957). Уже давно гомогенность считалась чертой, характеризующей толпу и ее действия. При более внимательном рассмотрении все же обнаружилось, что эта однородность скорее обман, чем факт. И дело не только в том, что в большинстве случаев толпа имеет определенную структуру, поскольку состоит из групп. Кроме этого, толпу структурируют прежде всего роли и отношения между ролями. Так называемые действия толпы, или коллективные действия, осуществляет небольшое число людей, но так как, выполняя заметные действия, они привлекают внимание большинства наблюдателей в толпе и вне ее, то наблюдатель склонен к обобщению и к распространению на всю толпу того, что делают лишь отдельные индивиды. В каком-то смысле это явление, обратное иллюзии всеобщности, воспринимаемое с позиций наблюдателя.

Теория «возникновения норм» (Turner, Killian) добавляет тезис, согласно которому скорее именно нормы, регулирующие поведение толпы или группы, а не само поведение, побуждают наблюдателя в толпе и вне ее приписывать действия толпе, а не индивидуальным действующим лицам. Этот подход занимает, по нашему мнению, место между теориями, сконцентрированными на толпе, и теми теориями, которые отводят центральное место индивиду. Данный подход основывается на мысли, что в развивающейся толпе сообщаются не только модели поведения и эмоций (путем взаимного стимулирования), но также понятия о «надлежащих действиях» (Turner, Kellian, op. cit., р. 83; ср. Mummendey, Otten, 1993). Это не традиционные нормы. Это нормы, которые возникают в процессе взаимодействия в ситуации толпы. «По мере того как все больше людей начинают чувствовать и мыслить одинаково, нарастает ощущение, что все должны разделить эти эмоции и эти определения. На индивидов действует все нарастающее давление в сторону конформности. В толпе распространяется впечатление принуждения» (Ibid, р. 84).

Здесь толпа анализируется не в зависимости от «коллективной сущности», навязанной сверху умам индивидов, и не в зависимости от межличностных состояний и процессов, а без учета какой-либо социальной структуры. Анализ проводится в зависимости от социального взаимодействия и устанавливаемых им норм. В этом случае психология толпы идет прямо от психологии групп, которая говорит, что люди, взаимодействующие какое-то время, формируют — в соответствии с закономерностями своего собственного поведения — правила и нормы поведения. Психология групп также показала нам, как это происходит. То же самое касается и опыта и действий толпы. Как только мы согласимся, что действия, обычно называемые аномальными (девиантными, патологическими), подчиняются собственным нормам, что «непокорная» толпа имеет свои правила поведения, мы должны будем ожидать, что обнаружим структуру и дифференциацию в том, что мы считали «аморфным» и «примитивным».

4. Категоризация и социальная идентичность толпы. Влияние теории социальной идентичности (Tajfel, Turner, 1979; cf. Abrams, Hogg, 1990) - и ее недавно появившегося ответвления, теории самокатегоризации (Turner et al., 1987) - на современное понимание поведения толпы предстает в двух аспектах. Во-первых, подчеркивается межгрупповой характер большинства феноменов толпы. В то время как внимание теоретиков предшествующего периода было сосредоточено на толпе или на индивиде, находящемся в толпе, подход с точки зрения социальной идентичности предлагает поместить толпу в другой контекст, связанный с взаимодействием групп. Эта (упрощенная) модель, объединяющая ин-группу и аут-группу, наилучшим образом проявляется в конфликтных ситуациях или в ситуациях конкуренции, когда члены данной толпы сталкиваются с группой, которая противостоит им или их окружает. Общеизвестны примеры с полицейскими (например, стоящими в оцеплении), пытающимися сдержать толпу протестующих людей, или бунтовщиков, или же болельщиков конкурирующей команды игроков, с которыми перебрасываются насмешливыми репликами болельщики местной команды. Основная социальная категоризация, которая противопоставляет «нас» и «их», не требует обязательного присутствия группы-противника. При случае толпа может иметь в качестве противника «власти», «большинство» или «всех, кто против нас».

Второй аспект, присущий этой межгрупповой концепции толпы, еще более важен для теории: это гипотеза превращения личной идентификации в социальную. Такое превращение происходит, когда индивид относит себя к толпе или к какой-либо группе. В противоположность гипотезе Лебона и его последователей, согласно которой присоединение к толпе ведет к анонимности, т. е. к утрате возможности идентификации, теория социальной категоризации утверждает, что происходит перенос идентификации на принадлежность к общей категории. Быть «одним из нас» — это идентификация, которая может быть столь же очевидной, как и осознание себя индивидуальным «Я» (ego). Другая гипотеза предполагает, что толпа не является по своей природе разрушительной. В зависимости от атрибутивных черт, которые характеризуют господствующую в ней социальную категорию, толпа может быть либо разрушительной, либо созидательной (Reicher, 1987). Эксперименты и полевые исследования (во время бунтов в Бристоле в 1980 г.) показали, что применение теории самокатегоризации к феноменам толпы приносит пользу.

Этот подход и подкрепляющие его свидетельства устанавливают тесную связь между происходящим в спонтанно возникшей толпе и динамикой социальных движений. Нередко их относят к рубрике коллективных действий и анализируют с позиций, противоположных концепциям духа и поведения толпы, которые предложили Келли, Бренлингер и Кландерманс (Kelley, Brenlinger 1996; Klandermans, 1997), либо без учета этих концепций. Как это предвосхитила теория возникновения норм и подсказала теория усиления норм, в толпе нормы существуют так же, как и в группах (Rabbie, Lodewijkx, 1995). Будучи членом толпы или группы, индивид способен стать «более агрессивным и более враждебным, чем неприсоединившиеся индивиды, только в том случае, если агрессивное поведение согласуется с нормой, преобладающей в данной ситуации» (Mummendey, Otten, 1993, p. 153).

в. Опыт плотности концентрации людей1

Многие феномены толпы предполагают переживание плотности концентрации людей. В ситуации, когда собирается много людей, обычно стеснена свобода передвижения, что мешает этим людям - если бы они того захотели — предпринять противоречащие действия. Несмотря на наличие веских аргументов для того, чтобы связать процесс урбанизации, т. е. массовый приток людей в города, с большой плотностью населения, перегрузкой общественного транспорта, уличными пробками и т. д., не следует забывать, что в северных индустриальных странах при количественном росте населения в городах плотность его уменьшается. Дома разбросаны в пространстве, в каждом доме живет меньше людей, более просторны как жилища, так и места работы. Индивид имеет в своем распоряжении как никогда большое пространство для своей личной жизни: свою комнату, свой рабочий кабинет, свою машину. Индивидуализация, приватизация и даже изоляция сегодня более характерны для жизни в городах, чем это было вчера (более детальную морфологию плотности в окружающей среде см. Kruse, 1986).

1Мы выбрали термин «опыт плотности (densite) как эквивалент английского слова crowding (теснота, толкотня, переполнение). Этот термин обозначает субъективный опыт (часто вызывающий стресс) в ситуации, когда люди находятся в тесноте.

Другими словами, существование масс в определенный момент в определенном месте вовсе не обязательно предполагает опыт плотности для индивида. Кроме того, этот опыт не обязательно связан с присутствием большого числа людей. Например, условия жизни семьи средней величины в слишком тесной квартире могут в конце концов привести к тому, что плотность концентрации людей станет ощутимой. Это ощущение усиливается по мере того, как уменьшается возможность побыть в одиночестве, так, чтобы никто не мешал, даже если эта возможность отсутствует не полностью. Членам одной семьи приходится договариваться об использовании пространства, о доступе к ресурсам и о времени пребывания. Им приходится следить за тем, чтобы не возникли конфликты или помехи, если их деятельность протекает в одном и том же ограниченном пространстве.

Нехватка пространства, конечно, означает наличие некоторой степени стеснения в отношении рода занятий или их радиуса действия. Кроме того, возрастает вероятность социальных контактов. В этих условиях лучше проявляется социальное стимулирование, вызываемое другими членами семьи. Постоянно чувствовать присутствие других людей, быть вынужденным слышать звуки и шум, исходящий от них, не иметь возможности не слышать их разговоров — все это может создавать информационную перегрузку и социальное стимулирование, в результате чего может возникнуть ощущение вмешательства и стресс. Ситуация ухудшается, если нет никакой возможности устраниться, сбежать или стойко выдержать сложившееся положение.

Оказывается, что (отрицательное) ощущение стресса может вызываться ограничением возможности двигаться и действовать (вынужденное ограничение поведения) и/или перегрузкой (стимуляционной или информационной). Так, писатель, находящийся один в своем кабинете, чувствует, что его угнетает как нагромождение папок на столе, так и большое число незаконченных дел, создающее тягостное ощущение цейтнота, и он ощущает оба вида перегрузки. Нехватка места мешает его свободе движения и писательской работе. Срочность слишком многочисленных дел, которые он должен выполнить за слишком короткое время, означает, что ему надо обработать слишком много информации в сопоставлении с сенсорными и интеллектуальными возможностями данного человека. С этой точки зрения, даже занимая только для себя скамейку в парке, можно ощутить «плотность», если кто-то садится на другом ее конце, захватив территорию, временно находящуюся в «личной собственности». Это воспринимается как вторжение в личное пространство человека, так как создается пространственная близость между людьми, которая ощущается как неуместная и нежелательная, поскольку человек хотел побыть один, не видеть и не слышать «другого».

Даже если мы не решаемся объяснить этот случай плотностью концентрации, мы должны учесть, что пространственная стесненность и когнитивная и/или социальная перегрузка не ограничиваются ситуациями, в которых много людей оказывается вместе в тесном пространстве. Такая перегрузка имеет место также в тех случаях, когда речь идет об одном или двух лицах или о малой группе. Следовательно, чтобы говорить о плотности концентрации, необходимо специфицировать некоторое число переменных, способных создать «плотную ситуацию». Это такие факторы, как размер группы, пространство для каждого человека и расстояние между людьми.

Приведенные выше примеры, по-видимому, доказывают, что феномены толпы и плотности концентрации связаны между собой, так как они включают некоторое число общих факторов. Но, как мы показали в предыдущем параграфе, опыт плотности концентрации связан не с любой толпой, так же как плотность концентрации не всегда предполагает большое число присутствующих одновременно людей. Все-таки, как это ни странно, эти общие черты, имеющиеся у толпы и у ситуации плотности, не отражены в научных исследованиях. Исследование толпы, масс, коллективного поведения и исследование опыта плотности концентрации (crowding) образуют две разные области, которые почти не пересекаются и не имеют даже общих для обеих сфер понятий.

Как объяснить это отсутствие связи? Апогей теории психологии толпы и масс приходится на начало XX в. Исследование плотности концентрации началось, напротив, не раньше 1960-х гг. (ср. Altman, 1975; Baum, Epstein, 1978). Традиционная психология толпы не очень задумывалась над условиями пространственного окружения и над теми обстоятельствами существования толпы, которые имеют первостепенно важное значение для исследования плотности концентрации. Психология толпы не использовала эмпирические подходы и не создала структур, облегчающих эмпирический или экспериментальный анализ. С этой точки зрения вовсе не удивительно, что исследования социопространственной плотности не появились в рамках психологии толпы. Некоторые корни теории социопространственной плотности можно, однако, обнаружить в Чикагской школе городской психологии, которая занялась эмпирическим и теоретическим изучением проблем, вызванных урбанизацией, включая также проблемы масс и плотности концентрации (Park, Burgess, 1921). Но только благодаря созданию новой области науки — «психологии окружающей среды» — и ее успешному развитию, т. е. с конца 1960-х гг. (Bell, Fischer, Baum, Greene, 1996; Stokols, Altman, 1987), проблема плотности концентрации людей стала хорошо изученным сектором, в котором исследования даже слишком многочисленны и где слишком велика «заселенность» окружающей среды психологами. Они избрали различные исходные точки для своих исследований, примкнули к разным научным направлениям, но практически никто из них не считает, что психология толпы может послужить прочным фундаментом, на котором стоит базироваться. В рамках психологии окружающей среды они опираются скорее на исследования в области демографии, географии, биологии, эпидемиологии, а также на исследования в области изучения воздействия перенаселения на животных и людей, влияния строительства жилых домов, жизни людей в многонаселенных кварталах города (ср.: Levi-Leboyer, 1980 и другие недавно вышедшие учебники по психологии окружающей среды).

Если мы обратимся к первым исследованиям плотности концентрации и ее эффектов как у людей, так и у животных, то найдем заметное сходство с психологией толпы, по крайней мере в одном отношении. Больше всего при описании поведения толпы использовали отрицательные черты, и даже негативистские, как мы только что показали. Реакции толпы «иррациональны», «аномальны», «патологичны» и т. д. Такие суждения обычно не были основаны на систематических наблюдениях. Авторы исследований исходили скорее из своих идеологических и политических позиций. Первые исследования плотности, по-видимому, дают аналогичные свидетельства: плотность — это излишек, «слишком много» индивидов на единицу пространства, что приводит к отрицательным последствиям.

Прежде всего отрицательные результаты были получены в 1930-х гг., когда социологи города стали изучать особенности условий жизни в перенаселенных городах. У исследователей был корреляционный подход. Они использовали архивные данные переписи населения, измеряли плотность и другие показатели социальной патологии, например уровень преступности и правонарушений молодежи, физические и психические болезни, детскую смертность, процент самоубийств и т. д. Плотность концентрации людей измерялась самыми различными способами: например, число жителей на гектар, единицы жилья на квартал (это измерение внешней плотности), число людей на единицу жилья или на комнату (измерение внутренней плотности). Многие исследования выявили положительное соотношение между патологией и плотностью концентрации. Некоторые исследователи нашли значимые корреляции для внутренней плотности, другие выявили значимые корреляции для внешней плотности. Однако в большинстве этих исследований не выявлено множество переменных, обычно связанных с высокой плотностью населения. Например, такие как низкий уровень доходов, безработица, менее высокий уровень образования, старость, этническая гетерогенность и т. д. Там, где эти влияния учитывались, предполагаемая связь между плотностью населения и патологией нередко исчезала. Тем не менее эти первые исследования корреляций послужили доказательством того, что большая плотность наносит вред, вызывает всякого рода стрессы, болезни и даже провоцирует криминальное поведение.

Это впечатление было подтверждено и даже усилено результатами исследования животных как в их обычной среде обитания, так и в контролируемых лабораторных условиях. Полученные в результате этих исследований данные показали, что условия большой плотности и перенаселенности могут послужить причиной физиологических нарушений (например, нарушение функционирования мозга или желез), а также вызывать изменение поведения, такие как дезорганизация, агрессия, самоустранение, нарушения поведения, связанного со спариванием или материнством.

Джон Колхаун (Calhoun, 1962) провел экспериментальное исследование, одно время считавшееся классическим. Он поместил группы норвежских крыс в специально устроенные загоны и дал им свободно размножаться до тех пор, пока не был достигнут уровень плотности, гораздо более высокий, чем у крыс, живущих на воле. Он смог констатировать заметное прекращение действия нормальных моделей поведения, назвав это явление «крах поведения». Было нарушено устройство гнезда, материнское поведение; увеличился уровень смертности крысят, У некоторых крыс развились гомосексуализм, гиперактивность и даже каннибализм. Отдельные крысы полностью самоустранились. Автор эксперимента приписал развитие таких симптомов стрессу, вызванному аномальным ростом числа вынужденных социальных взаимодействий.

Результаты, которые получили Колхаун и другие исследователи, экспериментировавшие на многих видах разнообразных животных, были подкреплены исследователями, изучавшими животных в их обычной среде обитания. Даже если в этом случае не было получено таких весомых доказательств, как ожидалось, все же из этого, как правило, делали вывод, что исследования людей и животных одинаково показывают, что высокая плотность действует как фактор стресса, вызывающий различные аномалии, как физиологические, так и поведенческие и социальные.

Но общие высказывания и рассуждения не очень помогают понять рассматриваемую сферу. Остается вопрос, как концептуализировать соотношение между объективными условиями плотности и наблюдаемыми ее эффектами. Есть ли достаточные основания для того, чтобы характеризовать плотность концентрации исключительно в отрицательных терминах? Ведь из повседневного опыта мы знаем, что существуют многие ситуации, когда условия высокой плотности нам наверняка нравятся, и мы стремимся к ним ради стимулирования и удовольствия, которое они нам доставляют. Это, например, плотность зрителей на трибунах стадиона во время футбольного матча, радостная толпа на праздничном приеме, восторженная публика на спектакле в театре.

Неубедительные эксперименты и противоречивые результаты исследований по-прежнему требуют более тщательного анализа предшествовавших условий и последующих реакций на них. Все это стимулирует поиски объяснительных закономерностей.

Более обстоятельное изучение результатов экспериментальных исследований на животных показало, что иногда размер группы и абсолютное число ее членов обладают большим значением, чем реальная величина имеющегося пространства для индивида или для группы в целом, и что влияние этих переменных неодинаково для разных видов животных (соприкасающихся видов, как крысы и мыши, или неблизких видов, как, например, кролики). Здесь также имеют значение пол животного и социальная организация группы.

Поскольку важным фактором, по-видимому, является способ манипуляций плотностью (путем уменьшения пространства или путем увеличения числа индивидов, а также путем изменения пространства, разделяющего индивидов), то широкое признание получила мысль, что эти три фактора и их влияние следует изучать раздельно, учитывая при этом их взаимодействие. Теперь принято говорить о социальной плотности, когда исходят из числа людей в отдельном секторе. В этом случае изменение социальной плотности будет означать увеличение или уменьшение размера группы при сохранении постоянным пространства, предоставляемого индивиду. Пространственная плотность подчеркивает размеры пространства, приходящегося на одного индивида. При манипуляции пространственной плотностью сохраняют постоянным размер группы, изменяя пространство, которым располагает индивид. Межличностное пространство или пространственная близость могут также изменяться независимо от изменений пространственной или социальной плотности, например если пять человек находятся в разных частях одной комнаты или сидят рядом. Отметим все же, что во многих реальных ситуациях эти три переменные смешиваются. Увеличение числа людей (социальная плотность) обычно предполагает уменьшение пространства, приходящегося на каждого человека (пространственная плотность), точно так же как более близкое расположение разных людей друг к другу.

Исходя из примеров плотности, приведенных в этой главе, по-видимому, не следует сомневаться в том, что эти аналитические разграничения имеют большое значение. Рассматривая различную социальную плотность, мы подчеркиваем эффект числа (в чистом виде) людей в данной ситуации. Идет ли речь о малой группе, о небольшой толпе или о большой толпе? Представляется, что в этих ситуациях критическим фактором служит возрастание социальных контактов (Allport, 1924, р. 31) или чрезмерное социальное стимулирование. Ситуация пространственной плотности подчеркивает ограниченность пространства, т. е. затрагивается свобода передвижения или гамма видов деятельности индивида вследствие слишком малого пространства — плохо продуманного или загроможденного. С этой точки зрения даже узник, изолированный в камере, или писатель, сидящий в одиночестве в своем кабинете за захламленным столом, могут рассматриваться как находящиеся в ситуации плотности. Рассматривая проблему расстояния между индивидами или, вернее, проблему их пространственной близости, мы подчеркиваем нарушение пространственных норм личности или норм взаимодействия, специфичного для группы.

Совершенно очевидно, что эти факторы приложимы также к значительному числу, если не к большинству примеров толпы, и что результаты исследования проблем плотности весьма способствовали бы пониманию феноменов толпы.

Разграничение различных видов плотности оказалось полезным, когда приблизительно в 1965 г. началась первая серия лабораторных экспериментов с людьми. На первых этапах исследования ученые заинтересовались влиянием плотности на различные виды поведения и пережитого опыта. Были проведены многочисленные эксперименты в лабораторных и в естественных условиях для выяснения влияния кратковременного пребывания в ситуации повышенной плотности и выявления числа случаев изменения социального поведения, отрицательного (например, агрессивного) или положительного (например, помощи), или же случаев социального самоустранения, в зависимости от социальной или пространственной плотности, а также для выяснения влияния плотности на настроение и другие аффективные и физиологические состояния, на увеличение или уменьшение эффективности выполнения заданий. Одним из первых экспериментов в этой области был эксперимент, который провели Хатт и Вайзи (Hutt, Vaizey, 1966). Они констатировали усиление агрессивности у нормальных детей и у детей, имеющих мозговые нарушения. Однако в других исследованиях, например в исследованиях Лу (Loo, 1972), не было обнаружено такого соотношения между агрессивным поведением детей и изменением пространственной плотности в условиях игр под контролем. В некоторых исследованиях было отмечено возрастание числа случаев социального самоустранения и уменьшение числа случаев агрессивного поведения в условиях повышенной плотности.

Многие исследования в естественных условиях и эксперименты, проведенные в помещениях с различными архитектурными устройствами, позволяющими изменять пространственную плотность в течение длительного промежутка времени, показали, что учащиеся, живущие в комнатах с большой плотностью населенности, обнаруживали больше случаев социального самоустранения, чем те учащиеся, которые жили в менее плотно заселенной окружающей среде. Они избегали других учащихся на своем этаже, меньше говорили, садились дальше от незнакомых людей в лаборатории и чувствовали себя более стесненно в присутствии незнакомых людей вообще (Baum, Valins, 1977).

Другая широкая программа исследований плотности на протяжении длительного периода времени была проведена в тюрьме (Paulus, 1988). На основе архивных документов и других данных, полученных в ходе бесед или наблюдений в десяти тюрьмах, Паулюсу и его коллегам удалось доказать существование корреляций между социальной и пространственной плотностью, а также весьма разнообразных отрицательных последствий, связанных с болезнями, смертностью, агрессивностью и другими симптомами стресса.

Многочисленные исследования были посвящены изучению влияния повышенной плотности на выполнение работы. Некоторые результаты свидетельствуют, что изменения плотности не оказывают здесь никакого влияния. Однако более тонкие исследования, проведенные в дальнейшем, показали, что повышенная плотность снижает эффективность выполнения сложных заданий, а на выполнение простых заданий она влияния не оказывает. Этот результат согласуется с результатами, полученными в области «социальной фасилитации».

Краткий обзор результатов экспериментальных и полевых исследований, касающихся эффектов плотности, показывает, что в этой области — при изучении различных ситуаций плотности, как долговременных, так и кратковременных - обнаруживаются значительные противоречия. В рамках данной главы у нас нет возможности осветить все проведенные исследования, но соответствующую информацию можно найти в работах по психологии окружающей среды, таких как: Altman, 1975; Baum, Epstein, 1978; Baum, Paulus, 1987; Bell et al., 1996; Bonnes, Secchiaroli, 1995; McAndrew, 1993. Следует отметить, что в этой области при изучении различных ситуаций плотности, как кратковременных, так и долговременных, обнаруживается большое количество противоречивых результатов.

Один из редких убедительных результатов относится к различиям пола в отношении реакции на повышенную плотность. Женщины, по-видимому, проявляют более положительную реакцию на социопространственную плотность, чем мужчины. Мужчины же, видимо, реагируют более агрессивно и проявляют более отрицательные чувства в условиях повышенной плотности, чем при низкой плотности. У женщин обнаружена противоположная реакция. Фридман с коллегами провели эксперимент, в котором равные по количеству людей группы мужчин и женщин участвовали в ситуации, в которой имитировалось заседание жюри присяжных, причем оно проходило то в большой, то в маленькой комнате. Присяжных попросили прослушать серию из пяти процессов в суде и дать затем свое заключение по каждому случаю. Было отмечено, что женщины были более милосердны в условиях повышенной плотности, чем наоборот, тогда как мужчины были склонны к более отрицательным вердиктам в комнате с высокой плотностью, чем в более просторной комнате, где плотность была ниже.

Фридман объясняет эти различия между мужчинами и женщинами с помощью модели, которая могла бы также объяснить результаты экспериментов по выполнению заданий. Он утверждает, что плотность не оказывает негативного влияния, но усиливает чувства и реакции, которые доминируют у индивида, находящегося в особой ситуации. Так, женщины склонны к положительным чувствам по отношению к другим женщинам. Эти аффективные реакции усиливаются в ситуациях повышенной плотности. Напротив, мужчины, которые в глубине души испытывают отрицательные чувства и реакцию соперничества, реагируют еще более отрицательно в условиях повышенной плотности. К тому же ясно, что эта модель во многом сходна с моделью социальной фасилитации, предложенной в свое время Оллпортом (Allport, 1924, см. изложение его точки зрения на р. 343, 344). В названной модели делается попытка объяснить поведение индивидов в ситуации толпы как простое возрастание или интенсификацию реакций, свойственных отдельному индивиду.

Модель «плотность — интенсивность» Фридмана (Freedman, 1975), предсказывающая, что повышенная плотность усиливает как хорошие, так и плохие реакции, улучшая хорошие реакции и ухудшая плохие, наталкивается на проблему, которую невозможно решить с ее помощью. Это вопрос: каким образом хорошие события ухудшаются и превращаются в плохие?

Были предприняты и другие попытки выяснить причины, по которым повышенная плотность не всегда вызывает отрицательные реакции. Экспериментальные исследования и теории, объясняющие влияние повышенной плотности, почти вышли на новый этап, когда Стокольс (Stokols, 1972) ввел разграничение между плотностью (density) и скоплением (crowding). В этой концепции термин «плотность» дает лишь объективную меру числа людей на единицу пространства или же числа квадратных метров на индивида. «Скопление» (crowding) определяется, кроме того, как испытываемое состояние, как когнитивная оценка ситуации, при которой пространство ограничено. По мнению Стокольса, этот последний термин должен предназначаться для характеристики психологического состояния, которое создается, когда индивидуальная потребность в пространстве превосходит то пространство, которое индивид реально имеет в своем распоряжении. Плотность предстает как необходимое, а не как достаточное условие для переживания опыта скопления.

Переносит ли индивид пространственное ограничение или характеризует его как «скопление», зависит от того, как он воспринимает ситуацию. Это также первостепенно важно для когнитивной теории стресса. Восприятие ограниченности пространства смягчается личностными и межличностными характеристиками участников ситуации, а также характеристиками пространства, или социального окружения, или же факторами, связанными с заданием. Так, например, члены одной группы могут иметь различный опыт переживания одинаковой ситуации плотности в зависимости от их специфических потребностей в свободе передвижения, в социальных контактах, в расстоянии между людьми или же в зависимости от других условий ситуации, социальных или связанных с окружающей средой, таких как тип помещения, наличие других факторов стресса (шум, жара), особенности деятельности, требующей либо сотрудничества, либо конкуренции, а также контролируемость или неконтролируемость ситуации. Переживание опыта повышенной плотности вызывает у индивида мотивацию противостоять ситуации либо изменив пространственные или социальные условия, либо выйдя из ситуации. Для выхода из ситуации индивид может ввести в действие различные когнитивные механизмы, направленные либо на снижение его критериев оценки свободы поведения, либо на переориентацию на другую задачу. Эти механизмы овладения ситуацией часто приводят в действие новый процесс восприятия, в ходе которого индивид переоценивает ситуацию и выясняет, выполнимы ли при этом его цели, достиг ли он желаемого уровня контакта или побуждения. Если эти реакции не помогли индивиду справиться с ситуацией, стресс от скопления продолжается и, вероятно, спустя более или менее долгое время индивид ощутит его последствия (фрустрацию, выученную беспомощность, болезнь).

За прошедший период появилось много новых теоретических точек зрения, различающихся значением, которое они придают тому или иному аспекту, тому или иному этапу процесса скопления. Одни обращаются к рассмотрению предшествовавших индивидуальных, социальных и пространственных условий, другие подчеркивают наличие опыта, близкого к ситуации плотности, или рассматривают реакции индивидов, замечающих, что они не владеют ситуацией. Хотя развитие теоретических представлений о природе скопления находится еще в зачаточном состоянии, были предприняты попытки построить более широкие модели скопления (Baum, Paulus, 1987; Bell et al., 1996; Evans, Le Pore, 1992). Мы ограничимся описанием трех типов моделей, которые привлекли всеобщее внимание. Кроме того, здесь можно увидеть возможность объединения концепции толпы и концепции скопления.

1. Модель перегруженности стимулами. Эта первая модель определяет условия плотности в зависимости от перегруженности стимулами. Такой подход берет начало непосредственно в первых социологических теориях городской жизни. Это теории, которые предложили Георг Зиммель (Simmel, 1905, 1957) и Луи Вирт (Wirth, 1938). Названные авторы утверждают, что размеры, плотность и пестрота городского населения приводят к чрезмерно высокому уровню физического и социального стимулирования.

Зиммель констатировал, что жители больших городов прибегают к реакциям, позволяющим справиться с ситуацией, т. е. приспособиться к перегрузке, что было названо автором этой теории социальным самоустранением (retrait social). Аналогично этому Милгрэм в своей широко известной статье «Опыт жизни в городах» (Milgram, 1970, 1977) определяет перегрузку как ситуацию, в которой количество и процентное отношение «вхождений» (inputs), действующих на организм, превышает его способность совладать с ними. Перегрузка может иметь социальный источник или исходить от окружающей среды, создавая, таким образом, либо «социальную перегрузку», либо «перегруженность информацией». Этими источниками могут быть: излишнее количество людей, слишком большое число социальных контактов, слишком маленькое расстояние между людьми, слишком малое пространство, приходящееся на человека. Все это делает более рельефными физические условия или присутствие других людей, кроме того, очень быстро поступающее большее количество информации, а также ее сложность приводят к тому, что человек оказывается не в состоянии обработать ее.

Как реагируют люди на эти условия? Милгрэм утверждает, что отдаленность и недостаточное реагирование, приписываемые жителям города, следует интерпретировать исходя из их когнитивной и поведенческой адаптации к условиям перегрузки. Люди научаются сводить к минимуму время, затрачиваемое на некоторые социальные «входы» или же полностью их игнорировать (например, не обращать внимания на пьяницу на тротуаре, которому, может быть, могла бы понадобиться помощь). Люди могут развить средства, фильтрующие информацию или отводящие некоторые социальные «входы», проявляя недружественность или ограничиваясь поверхностными формами социального взаимодействия.

В качестве примера можно привести чисто функциональные отношения между продавцом и клиентом в универмаге крупного города.

Точка зрения перегруженности информацией в ситуации плотности отсылает к количеству социальных «входов» и к информации, исходящей от людей и от других условий окружающей среды, которые намного превышают способность индивида обращать внимание на поступающую информацию или обрабатывать ее (Cohen, 1978; Saegertj 1978). Это может привести к некоторым последствиям когнитивного или поведенческого характера: у индивида создается впечатление, что окружение ненадежно, непредсказуемо, что с ним невозможно совладать. Результатом этого могут стать другие решения, более «иррациональные», т. е. основанные в большей мере на полном сборе информации и на учете возможных альтернатив (Janis, 1972).

Совершенно очевидно, что эти объяснительные принципы подчеркивают важность людей и их взаимодействия. Они могут также объяснить иррациональное и гомогенное поведение, которое считается характерным для толпы.

2. Плотность как фактор, ограничивающий поведение. Кроме точки зрения, основанной на идее перегрузки, связанной с плотностью, было предложено также рассмотреть социальную и пространственную плотность исходя из пространственного ограничения и из стеснения свободы поведения. Совершенно очевидно, что ограничение пространства стесняет свободу физического движения и выбора поведения. В этих условиях люди не могут поступать, как хотят или как это обычно делают. Им иногда приходится изменять свои привычки или притязания, свои критерии свободы выбора. Другие люди, участвующие в данной ситуации, в особенности если они ведут себя слишком шумно или создают напряжение каким-то другим образом, делают ее еще более неприятной. Они мешают выполнять работу, и это требует большей согласованности действий людей, занятых работой. Еще один вариант - они мешают доступу индивида к ресурсам, например к материалам, необходимым для выполнения задания. Такие ситуации могут вызвать фрустрацию или реактивное сопротивление на физиологическом уровне (Brehm, 1966). То есть они могут создать мотивацию, предполагающую усилия для восстановления свободы поведения или свободы принятия решений, которая находится под угрозой.

Для того чтобы справиться с ограничениями, вызываемыми повышенной социальной или пространственной плотностью, требуются усилия, умение, энергия и время. Пока индивид считает, что у него есть выбор и он может выйти из этой ситуации, ограничения не ощущаются как фактор стресса. Но если мужчина или женщина чувствует себя «запертыми» в этой ситуации, если нет возможности уйти или изменить ситуацию, человек, возможно, ощутит сильный стресс. Многочисленные теории подчеркивают в первую очередь значимость фактора ограничения поведения. Таковы упомянутая выше теория Стокольса, который понимает окружающую среду как интерференцию целей (Stokols, 1972) или модель Альтмана (Altman, 1975), где делается упор на внутреннее личное восприятие, причем «скопление» концептуализируется как состояние, в котором индивид не может достичь предпочтительного для него уровня приватности и вынужден терпеть слишком много контактов.

3. Экологическая модель. Модель эту иногда называют экологической, потому что она восходит к «Экологической психологии» Баркера (Barker, 1969), где в центр внимания ставится недостаточность ресурсов. Ситуация толпы и ситуация повышенной плотности рассматриваются здесь исходя из наличия или отсутствия, (не)доступности предметов или людей («персонал»), которые могут понадобиться для хорошего функционирования «рамки поведения» в данной ситуации. Необходимо, чтобы число предметов (например, число стульев и выходов в театре, количество еды в ресторане, игрушек в комнате для игр), а также численность обслуживающего персонала (например, продавцов, официантов, пожарников) соответствовали данной ситуации. Если слишком много пользователей и слишком мало удобств, недостаточность ресурсов, которая из этого вытекает, приведет к сильному соперничеству при получении этих ресурсов, что может кончиться дракой или паникой.

На первый взгляд модели перегруженности стимулами и стесненности поведения, а также экологическая модель кажутся конкурирующими объяснениями влияния плотности. Однако их можно «примирить» в одном варианте объяснения, сконцентрированном на понятии «личное владение». Именно недостаточность или утрата этого владения находится в центре отрицательного опыта в переживании плотности. Условия повышенной плотности, концептуализированные на основе перегрузки стимулами, приведут к стрессу, если индивид неспособен или чувствует себя неспособным совладать с уровнем входящей информации или социального стимулирования. Модель вынужденного поведения подсказывает, что условия повышенной плотности приведут к стрессу, если индивид утратит чувство владения пространственными или социальными условиями, мешающими достижению его целей или стесняющими свободу его передвижения либо прекращающими эту деятельность и эту свободу. Наконец, экологическая модель приводит к стрессу, вызванному повышенной плотностью, когда имеется диспропорция между жителями и удобствами в данном окружении. В концепции личного владения, которую более подробно развили Барон и Родэн, а также Шмидт и Китинг (Baron, Rodin, 1978; Schmidt, Keating, 1979), объяснительные принципы психологии толпы и ситуации плотности явно сближаются.

Г. Единичное и множественное

Всякий, кто наблюдает за массами людей и толпой, придет к одной из следующих точек зрения: он сосредоточит внимание либо на толпе как на едином целом, либо на составляющих ее индивидах. Здесь нет ничего особенного. Когда мы видим множество вещей, на нас производит впечатление либо множество как таковое, например звездное небо, либо группы или модели, которые мы выделяем (как Сириус и Вега). Время от времени мы сталкиваемся с доминирующими множествами, в которых индивидуальный элемент незаметен (например, рой пчел, косяк рыбы), тогда как в других случаях индивид на виду (как Эйфелева башня среди башен Парижа, мой ребенок среди других детей). Между этими двумя видами феноменов — в основном коллективных или в основном индивидуальных — существует обширная категория групповых феноменов, в отношении которых возможны обе названные точки зрения. Наше внимание привлекают либо все (tutti), либо один (solo) — или семья, или мать, и мы никогда не обращаем внимание на то и на другое одновременно. В социальной психологии толпы мы также нашли как массу людей, так и индивида, в толпе или перед ней. Двойная перспектива (которая, к несчастью, может закрепиться и превратиться в дихотомию) характерна для общей концепции социального в общественных науках. В них социальное мыслится либо как нечто надындивидуальное, налагающее ограничения, более или менее нормативные, либо как взаимодействие индивидов.

Если мы осознаем, что бесполезно рассматривать социальное без учета индивида, составляющего группы, толпы, институты, массы, а также что не следует понимать индивида как явление асоциальное, дальнейший выбор точки зрения зависит от интереса, вдохновляющего исследование. Если мы хотим знать, что происходит с опытом и поведением человека в разных окружающих средах, тогда толпа (при условии, что ей дано надлежащее определение) представляет одно из возможных социальных окружений. Если мы обнаруживаем (с помощью определенных методов наблюдения или субъективных отношений), что, например, свобода движения и когнитивное владение ситуацией уменьшаются, а эмоциональность усиливается, было бы слишком смело сделать из этого вывод, что толпа — фактор «стресса» и что в ней поведение индивида «ухудшается». Необходимо сначала выяснить, вызывает ли (и у кого) отвращение или удовольствие ситуация толпы. Ибо само по себе ослабление принуждения или толкотня, а также охватывающее человека волнение не обязательно вызывают отрицательное отношение, как полагают некоторые авторы. «Слиться» с толпой, «окунуться» в многолюдное множество, быть стимулированным или возбужденным от присутствия рядом других людей, анонимов, может показаться забавным многим, если они охотно входят в толпу и сливаются с ней. Другие люди, невольно попавшие в толкотню толпы, ощущают стесненность, чувствуют себя потерянными, и, может быть, их собственные эмоции направлены против этого и они чувствуют отвращение. Толпа, которую мы здесь рассматриваем как специфический вид социальной окружающей среды, может объективно быть одной и той же в обоих указанных переживаниях опыта. Говорить обобщенно о «радостной толпе» или о «разгневанной черни» — значит отсылать к чувствам и действиям большинства участников. Не существует трансцендентных чувств радости или гнева, возникающих у индивидов, которые, однако, действуют совместно и передают эту радость и этот гнев другим.

Психологически от этого отличается ситуация, когда отдельный индивид действительно сталкивается с толпой, которая занимает по отношению к нему позицию угрозы или насмешки. Здесь толпа с полным основанием воспринимается как активная сущность независимо от того, различаем ли мы части этой толпы (отдельных индивидов). Это «они», угрожающие мне или насмехающиеся надо мной. Ситуация предполагает наличие двух действующих лиц: коллективного деятеля, который противостоит индивидуальному деятелю. В то время как в предыдущем случае толпа была специфическим социальным окружением (средой, медиумом), внутри которого изменялись опыт и поведение индивида, в данном случае толпа (по крайней мере то, что так воспринимается) — это социальное действующее лицо. Внимание концентрируется на коллективе, а не на индивиде.

Эта характеристика — социальный деятель или действующее единство — еще сильнее выражена в политических или религиозных массах, действующих в одном направлении, более или менее единообразно, вдохновляясь общей верой и борясь за достижение единой цели. Подобные толпы воспринимаются как группы, их лучше и рассматривать именно так. Социальное единство таких толп независимо от их размера определяется тем, к какой категории они себя относят сами и как их классифицируют другие. Это единство определяется также их нормами, ролями и правилами. К тому же именно тот факт, что мы можем различить роли в этой толпе (лидеры, заводилы, сочинители лозунгов, «возражатели», шутники, хулиганы и т. д.), позволяет нам обратить внимание на индивидов.

На этот раз мы имеем дело не с индивидами, «погруженными» в толпу, теряющими хладнокровие и свободу движения или отказывающимися от них. Мы также имеем дело не с индивидами, противостоящими толпе. Наше внимание привлечено к индивидам, принадлежащим к толпе, которая их знает, любит, терпит или ненавидит из-за их социальной функции в толпе. Другие, возможно, их идентифицируют (но это, может быть, не всегда те индивиды, которые находятся вне толпы), приписывают им социальную принадлежность, а не индивидуальность. Их узнают, классифицируют и оценивают по тому, как они выполняют определенные функции. Эти функции, в свою очередь, воодушевляют, усиливают и обогащают власть этих индивидов. Чаще всего именно толпа делает их заметными, дает им подкрепление и удовлетворение. Толпа дает им возможность быть кем-то, подняться над анонимностью и посредственностью повседневной жизни. Не утратой, а приобретением власти и свободы обязаны они толпе, солидарность и дружественное отношение которой могут даже при случае дать смысл их существованию. С другой стороны, именно роль, которую играют эти индивиды в толпе, структурирует толпу в целом. Здесь бесспорно присутствует диалектика единичного и множественного, индивида и толпы.

© К. Ф. Грауманн, Л. Крузе (Carl F. Graumann et Lenelis Kruse). Перевод с английского Нелли Стефан
© Социальная психология (под ред. С. Московичи), М.: 2007

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2017.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов