.
  

© Георгий Почепцов

Информационное и виртуальное пространство Украины: шаги в будущее

Нынешнее состояние информационного пространства не удовлетворяет никого: ни власть, ни оппозицию, ни зрителей, ни владельцев. Но это не говорит о возможности позитивных изменений, поскольку имеем разновекторность интересов. Если в проекте есть разные политические игроки, они будут строить различные проекты, и результат будет каждый раз нулевым, ведь львиная доля энергии начинает тратиться на борьбу, а не на проект.

Например, большое количество телекомпаний, живущих на украинском рекламном рынке, свидетельствует, что украинское телевидение является не экономическим, а политико-экономическим. Недостаток экономических денег компенсируют деньги политические. А они функционируют по другим законам, что снова ведет к столкновению интересов, в этом случае — экономических и политических.

информационное пространство

Именно поэтому планирование и продвижение изменений будет весьма проблематичным, поскольку каждый раз нет единой точки отсчета. Примером этого является многолетняя эпопея по созданию общественного телевидения. При этом мы прекрасно понимаем, что юридически оно может быть создано, но оно никогда не будет политически нейтральным. Правда, BBC тоже не является политически нейтральным. Но и в рамках нейтральности есть свои полюса: один раздражает потребителя, другой — нет.

Система потребления создала соответствующую потребительскую литературу и информацию. Если раньше литература или информация сочетали развлекательность с чем-то высоким, то сегодня развлекательность превалирует, а высокое стало факультативным элементом. Оно может быть, но чаще его нет. Запрет идеологии привел к исчезновению вообще всего, что не связано с коммерческим успехом. В то же время Америка продолжает выпускать не только высоко коммерческое, но и высоко патриотическое кино, правда, все равно пытаясь их соединить.

Украина, как и Россия, серьезно занята решением проблем прошлого, а не настоящего. Голове, повернутой в прошлое, не хватает энергии на настоящее. Для России этой точкой распределения является Сталин, для Украины ОУН-УПА или фигуры Бандеры, Петлюры, Шухевича. В результате возникают внутренние информационные или смысловые войны, которые могут при необходимости раздуваться искусственно.

Странным образом все существенные трансформации социосистем истории ХХ века для советского и постсоветского пространств связаны с введением новых матриц прошлого. В 1917 году пересмотрели то, что было до этого. Потом Сталин делал историю сталинской, запрещая появление и истории бывших соратников типа Троцкого или Бухарина. Хрущев изменил историю на антисталинскую. Перестройка — на антисталинскую и антиленинскую. Украина отрицает вообще весь советский период. То есть история стала наименее стабильным фундаментом, на котором трудно строить что-то постоянное.

Эти изменения истории становятся возможным лишь при интенсивной помощи информационного и виртуального пространств. СМИ, образование, наука порождают доказательства единственно правильной новой матрицы знаний. Но поскольку они делают это не менее чем пятый раз за один исторический период, каждый раз меняя не только систему героев, но и врагов, то это ведет к соответствующей травмы массового сознания.

После перестройки вообще должен был появиться посттравматический синдром, чтобы лечится смыслами, сконструированными именно для этого случая. Вместо этого происходит полный переход на новую матрицу с новыми героями. Диссидентство или самиздат вместо маргинальной позиции становятся центральными для описания жизни советской системы. Это касается как информационных, так и виртуальных потоков, к последним относится кино и литература.

Это смысловые внутренние войны, которые не останавливаются ни на минуту. Более того, квази-исторический взгляд на эпоху, например, сталинскую, закрепляется благодаря тому, что она становится фоном для порождений массовой культуры. Нашими знаниями становится теперь то, что мы увидели в кино. Особенно это касается принятия решений, поскольку именно кино фиксирует эмоциональное отношение к тому или иному явлению.

Все это приводит к тому, что сегодня можно говорить не о завтрашнем возможном состоянии, потому что перспективы изменений в этом временном пространстве не просматриваются, а о состоянии через десять лет, каким оно должно быть и что для этого можно и нужно сделать. Столь отдаленное планирование свидетельствует о необходимости смотреть одновременно на параллельные процессы, поскольку они одинаково отражают это функционирование. И в ближайшим вариантом циркуляции информации становится циркуляция знаний.

В этих процессах одинаковы механизмы генерации информации и знаний, их циркуляция и содержание единой модели мира. Все это довольно похоже, поскольку современное образование еще и служит пропагандой, которая строит и содержит модель мира. То есть пропагандистские функции СМИ были перераспределены. Сегодня более удачно стратегически пропаганду выстраивает образование, а тактические акценты остались за СМИ.

Можно назвать и новые функции СМИ, которые, кстати, объясняют феномен трансформации новостей, который мы видим на наших экранах, когда основными новостями (которые реально стоят первыми) имеем аварии, пожары или заваленные крыши и дома. Негативные события стали новостями номер один.

Смерть и различные ужасы на экранах можно объяснить двумя подходами. Один — это американская теория менеджмента террором. Люди, получая информацию о смерти, меняют свои реакции на простые и примитивные. Например, они любят своего лидера, собираются вокруг него. Именно началом войны в Ираке американские психологи объясняют избрание Буша президентом. Другое следствие — это усиление предрассудков против чужой этничности. Правда, на Западе (Париж или Лондон) бунтуют именно иммигранты, создавая ощущение приближения конца христианской цивилизации.

Поэтому здесь может помочь другой подход — это теория торговли страхом Глеба Павловского. Поскольку государство постепенно утратило свои патерналистские функции обеспечения нормального развития образования, медицины или науки и вообще все другие свои социальные функции типа пенсионного обеспечения, то оно начинает насыщать нашу жизнь страхами, чтобы доказать свою нужность. Именно государство способно защитить нас от этих страхов, которые оно виртуально порождает. У нас таким политическим примером становится поддержка государством (прямая или опосредованная) партии «Свобода».

Постсоветское пространство характеризуется не тем, что в нем произошла демократическая революция, а тем, что в нем произошла потребительская революция (см. здесь и здесь). Именно она больше всего трансформировала мозг и поведение человека, особенно молодого. Это разные цели и разные интересы. Недостаточность демократии компенсируется обилием потребления.

Потребительское общество делает комфортным его высокий уровень предсказуемости. Почти все, что связано с массами, предсказуемость, например, массовая культура, о чем много писал Умберто Эко, раскрывая роль читателя / зрителя в создании этого типа культуры.

Юрий Лотман вписывал непредсказуемость в особенности художественного текста (Лотман Ю.М. Структура художественного текста. — М., 1970). Его теория последовательных процессов автоматизации и деавтоматизация художественного текста построена на взглядах российских формалистов двадцатых годов. Советское политическое пространство с этой точки зрения было предсказуемым. Именно поэтому и возникло понятие «застоя». И именно поэтому фантасты братья Стругацкие были интересными для советских читателей, ибо они вносили соответствующую меру непредсказуемости в фиксированное в своем развитии общество. Заторможенное массовое сознание могло ускорять себя в виртуальном мире. То есть чем сильнее тормозился реальный мир в период «застоя», тем большая скорость требовалось от мира виртуального. Скорость виртуальная и скорость реальная вступали в противоречие. Однажды это противоречие удалось потушить за счет хрущевской «оттепели», когда литература и искусство выступили заменителем реальной жизни .

Можно увидеть в этой литературе интересное отличие от довоенного советского кино, которое было заменителем жизни для всех. Произведения «оттепели» интересовали только один сегмент общества — интеллигенцию. И она постепенно получала то, что хотела, отрезая от общего «застоя» собственные куски. Власти пошли на это, создавая модель выпуска пара. Это были Высоцкий или Окуджава, театр Любимова, а затем театр Захарова. Позже именно благодаря таким «островам» перестройка охватила все общество. К сожалению, архитекторы перестройки были не архитекторами, а только каменщиками, которые не имели никакого приличного плана. Поэтому, кроме назойливого почти магического повторения «перестройке нет альтернативы», они ничего не смогли сделать.

Разрушенное полностью тогда оказалось таким, которое требует ремонта. Островский предложил понятие ультраструктуры для объединения нематериального мира как аналог инфраструктур мира материального (см. здесь и здесь). Сегодняшние постсоветские страны живут в условиях отсутствия объединяющих собственную страну смыслов. Осипов также подчеркивает, что философия должна быть передовой ветвью общественного производства.

Какие смыслы будут нужны сегодня для того, чтобы в ситуации «плюс 10 лет» они трансформировались в потребность нового состояния информационного и виртуального пространств? Понятно, что это пространство не будет автономным от других, но оно будет более независимым, чем то, что мы имеем сегодня.

Это смыслы, которые будут нужны тем, кто будет заниматься модернизацией страны. Именно различные типы когнитивных наук, а мы вообще не готовим по ним специалистов, станут главными в процессах принятия решений, что и как надо делать в бизнесе, в политике, в военном деле.

В политико-социальной сфере это будут смыслы, которые будут объединять, а не разъединять страну, поэтому большое количество сегодняшних смыслов будет спрятано до лучших времен. Идентичность будут выстраивать не на противопоставлении — или внутри страны или в ее внешнем противопоставлении — а на базе собственного нового конструирования.

Важным становится не только список этих смыслов, но и возможности их передачи новому поколению. Понятно, что придут принципиально новые возможности (см., например, замечательную лекцию С. Иванова о трансформации книги) . Но смыслы останутся теми же, изменятся только формы их доставки.

Модернизационные смыслы будут отвечать технически тому типу общества, которое строится. Мы уже «проиграли» вхождение в информационное общество и продолжаем жить и зарабатывать в индустриальном. Наши развитые соседи даже заинтересованы в этом, ведь мы концентрируем у себя те вредные производства, которые у них уже запрещены.

Если сегодня «Нокия» 45% своих доходов тратит на научные исследования, то потребность в научном мышлении будет только расти. Креативность станет стилем мышления каждого, соответствующие смыслы, которые ее будят, должны стать более распространенными.

Еретики, бунтари, с которыми общества все время воюют, станут более привлекательными если не для государств, то для бизнес-структур. Их перенесут из политического поля на экономическое.

Основные типы смыслов тогда могут быть такими:

  • модернизационные, которые нужны для перехода общества в другое состояние,
  • пассионарные (еретические), необходимые для индивидуального развития, особенно в новых сферах,
  • адаптационные, которые позволят работать в новых еще неизвестных условиях
  • тормозные, когда человек сам создает условные комфортные для себя «заповедники», где движение времени замедляется (например, телевидение или коллекционирование), о необходимости таких заповедников писал когда-то Тоффлер.

Последние два типа смыслов позволяют реагировать на ускорение развития, на которое работают два первые типа смыслов.

Если в десятые годы мы запустим смыслы в массовое сознание, то как раз в двадцатые годы они выйдут на поверхность . Именно поэтому производство смыслов является незаметным в стадии их возникновения, а проявляется лишь тогда, когда ничего уже изменить нельзя. Смыслы — это путь с односторонним движением. Когда они проявлены, вернуться обратно уже невозможно.

Некоторые тенденции будущего просматриваются уже сегодня. Ашманов считает, что персонализация поиска в сети, набирает все большие обороты, приведет ко все большему закрытию сознания от другой информации. Следует добавить и то, что внимание пользователя становится все более нестабильным, никто не способен сегодня читать пространные тексты. Ашманов прогнозирует слияние телевидения и интернета в 2013-2014 гг, причем именно на базе телевидения.

Известный российский культуролог Яковенко констатирует масштабы российского кризиса и приходит к выводу, что Россия сходит с исторической арены. Относительно украинских-российских отношений он пишет: «Устойчивое существование Украины как действительно независимого государства создает острую проблему для традиционно ориентированного русского сознания». То есть с точки зрения Украины есть еще и потребность в создании смыслов для других, в первую очередь для массового сознания России. Но таких задач мы пока не видим.

Возникает проблема доставки смыслов и себе, и другим. Это тяжелая проблема. Даже Россия, которая много выпускает собственного, например, кино, все же имеет такую статистику в кинотеатрах: 15% российских фильмов, 5% европейских или других и 80% — американских. Россия — четвертая в Европе с точки зрения доходов американского кинобизнеса. Наша еще более горькая статистика даже не заслуживает внимания.

Остается телевидение, поскольку украинскую книгу не видят тоже около 80% граждан. Но телевидение на сегодня не выполняет ни одной из некоммерческих или неполитических функций.

Профессор Вячеслав Иванов, который давно уже стал американским профессором, говорит относительно современного телевидения: «Телевидение — это действительно мощный инструмент объединения общества, образования, распространения знаний, зачем же использовать его в качестве дубинки, чтобы бить по головам своих соплеменников ».

Страна должна видеть свое будущее, должна иметь цели вне своим выживанием, т.е. иметь не только государственную физиологию, но и государственное мышление. Даже в период «застоя», не говоря уже о цензуре, Советский Союз имел свой взгляд в будущее (см., например, интересное исследование Куклина про альтернативное социальное проектирование в СССР, где он пишет о Стругацких и Щедровицком).

Новое поколение, которое придет к власти по прогнозам в 2020 г., мыслит по-другому и живет уже в другой ценностной системе (см. подробнее здесь, а также — Zogby J. The way we'll be. The Zogby report on the transformation of the American dream. — New York, 2008; Luntz FI What Americans really want ... really. The truth about our hopes, dreams, and fears. — New York, 2009). Это приведет к трансформации медиа.

Это поколение имеет и другое представление о демократии. Поэтому варианты с так называемой суверенной демократией будут проходить не так легко (см., например, сравнение по 5 параметрам демократии Китая и России с парадоксальным выводом, что китайская демократия является лучшей).

Это с необходимостью приведет и к очередному переосмыслению истории. Пожалуй, в этом нет ничего противоестественного, ведь мы давно живем именно в таком мире. Мы привыкли к конструированию наших представлений относительно приближенных к нам событий, так как имеем альтернативные на них взгляды. Про отдаленные события мы вообще мало что знаем. А оказывается, это тоже конструкт, а не реальность (см., например, о конструировании народной войны 1812 г.).

Нам придется изучать даже опыт СССР, поскольку он конструировал советский народ с большой долей эффективности, о чем сегодня уже пишут американцы (см., например, анализ конструирования «своего» в советских политических плакатах, где отличается новое советское тело спортсменов и телесные характеристики врагов).

Новые смыслы ведущие в будущее, старые — тормозят развитие. 1917 или перестройка активизировали население тем, что предоставили ему новые смыслы. Оранжевая революция тоже создавала впечатление того, что народ стал управлять историей. Потом каждый раз все эти типы новой пассионарности власть начинала тормозить. После 1917 года или в случае хрущевской «оттепели» эту пассионарность отправили в литературу и искусство. Шестидесятники являются заторможенными в литературе и искусстве вариантами протестов.

США свою пассионарность семидесятых «спрятали» в роке, наркотиках и любви. Там, где это не удалось затормозить, был Париж-1968 или Прага-1968. И торможение все равно удалось сделать или внеочередными выборами, или танками. Причем во Франции обыватель, напуганный студенческим бунтом, в результате отдал победу партии де Голля, против которого как раз и вышли студенты.

Новые смыслы могут изначально быть актуализированными и в литературе, и в искусстве, потому что они содержат в себе альтернативные пути развития. Но и там нужно время, чтобы социосистема позволила их и признала их существование. Примером могут служить импрессионисты, которые входили как еретики, чтобы потом закрепиться как прорыв.

Социосистемы не любят чужих новых смыслов, пытаясь избавиться от них как можно скорее. Поэтому они быстро меняют ярлыки, создавая из своих новых смыслов чужие. Китай поднимает молодежь на культурную революцию, а затем отправляет ее в деревню на перевоспитание. Украина поднимает молодежь на Майдан, а потом строит железный забор перед президентской администрацией.

См. также:

Ошибки информационной политики в период российско-украинского конфликта

© .,  2013 г.
© Публикуется с любезного разрешения автора

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2018.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов