.
 

Рядом со святыми угодниками

Кризисная ситуация в отношениях России и Украины привела к заметному пересмотру опыта совместной жизни и перспектив сосуществования двух соседних народов. Москва и Киев ведут — с разной степенью интенсивности — пропагандистскую войну, в которой адекватное осмысление реальности подменено мифами. Это создает ситуацию психологической неразберихи, которая не только ставит в тупик отдельных людей, но и дезориентирует коллективное сознание.

В интервью Радио Свобода об этих процессах размышляет московский психолог :

— Украина и Россия, на мой взгляд, находятся в созависимых отношениях, есть такой психологический термин. Отчасти эти отношения и мешают обеим сторонам воспринимать картину реальности объективно. Мне кажется, никто сейчас до конца не понимает, что именно происходит в реальности; более того, никто и не ставит перед собой такой задачи, поскольку все ангажированы и отстаивают свою точку зрения. Но и в такой ситуации работают традиционные психологические механизмы — это, в частности, отрицание своих страхов перед войной и коллективный энтузиазм по поводу предстоящих тревожных событий. Это вытеснение из памяти и сознания совместной большой истории — она раздражает, поскольку идея русско-украинского братства кажется скомпрометированной и непродуктивной. Включается и такой редко упоминаемый механизм, как реактивное образование, когда реальность не только не воспринимается адекватно, но «переваривается» сознанием и трансформируется в свою противоположность — любовь в ненависть, например, что как раз характерно для очень долгих созависимых отношений.

Россия и Украина

В сохранении этих созависимых отношений Россия заинтересована больше, чем Украина, потому что Украина играет роль жертвы. Если говорить в терминах социальной психологии, то социальные игры описываются тремя ролевыми позициями: жертва, преследователь и благотворитель (или примиритель). Обе стороны играют то в жертву, то в преследователя, и одновременно пытаются рядиться в овечьи шкуры, если это предполагает психологические дивиденды. Но такие игры бесперспективны, потому что их механизмы всегда содержат в себе автоматизм, который не позволяет из этой схемы выпрыгнуть. Если же смотреть на то, как интерпретируются в СМИ и «в народе» происходящие события, то это, конечно, игра в проекции, во многом это такие инфантильные перевертыши. Но сейчас, увы, нет интересантов, которые настаивали бы на психоанализе и на детальном анализе структуры этих механизмов.

— Верно я понимаю, что весь этот комплекс социально-психологических процессов связан с новым ощущением себя и россиянами, и украинцами как политической нации, с новым ощущением своей этничности?

— Конечно, все эти игры — на усиление идентичности. Каждый пытается усилить себя за счет другого и выглядеть благородней другого, каждый видит выход в унижении или ослаблении зависимого партнера. Но история так сложилась, что скорее бы тут работал закон сообщающихся сосудов; на абсолютный выигрыш не может рассчитывать ни Москва, ни Киев.

Проблема России, на мой взгляд, заключается еще и в том, что имперские комплексы ставят Москву в супердоминантную позицию, позволяют Кремлю чувствовать себя максимально сильным только тогда, когда он рулит и управляет. Россия — страна абсолютных авторитетов, здесь компромиссы не в чести. Метафорически Россия стоит на самой вершине горы, рядом со святыми угодниками, она — единственная, кто понимает, что в этом мире происходит и как этому миру жить. А где-то там внизу, у подножия, под облаками, барахтаются и как-то выживают несчастные, с маленьким кругозором, народы, которые на Россию злятся, завидуют ей и так далее. Видеть, что происходит на самом деле, России не хочется. Проблема людей с такой доминантной позицией состоит в том, что они живут без обратной связи с реальностью. Мне кажется, что это наша главная проблема. И потому, что Россия находится в доминантной позиции, и потому, что Россия не испытывает позитивного интереса к жизни других. Из-за этого множатся всякие легенды о бандеровцах, им легко в этой пустоте размножаться.

— Складывается ощущение, что в публичной сфере (она же — сфера пропаганды) стороны конфликта увлеченно оперируют двумя комплексами мифов. С российской стороны — лексика времен Второй мировой войны, о фашистах, карателях, бандеровцах, что уравнивает современную Украину с нацистской Германией и придает легитимность действиям и Кремля, и так называемых ополченцев. Украинская контригра — романтический миф о независимости, о российском имперском сапоге, который веками давил украинский народ под своей пятой. Эти мифы продуктивны?

— Еще раз повторяю: любые психологические игры здесь бесперспективны, поскольку в мифологии и той, и другой стороны включен партнер в качестве созависимого участника. Россия выступает в качестве мифологического бойца с несуществующим украинским фашизмом. Украина в своем представлении о независимости опирается на негативный сценарий эмансипации: если освободиться от России, тогда все проблемы якобы решатся автоматически. Но муссирование негативной мифологии, замешанной на дурной роли партнера, приводит только к усилению зависимости от него. Чем больше пропагандистской или реальной войны, тем больше привязанность одного партнера к другому. Это не дает обоим выжить и получить позитивную репутацию.

— Хорошо, диагноз поставлен? Как лечить?

Исторический опыт показывают: побеждает не тот, кто водружает стяг над бывшим горкомом, а тот, кто осознает свою вину, прорабатывает ее внутри себя и исключает из жизни всякий намек на провокацию и на разрешение проблем через конфликт. У русских есть такая особенность принятия решений: очень малый срок планирования при молниеносной оценке ситуации. Попросту говоря, практически все решения принимаются «от балды». Такие плохо подготовленные решения часто выполняются спустя рукава, отсюда активная критика в отношении исполнителей и разных мешающих успеху факторов. Это инфантильная позиция, когда всегда виноваты или исполнитель, или обстоятельства. Критичность по отношению к внешним факторам позволяет сохранять абсолютный авторитаризм мышления, не способствует взаимопониманию между сторонами — не только с Украиной, но и с другими странами.

— Мне кажется, ваша таблетка не поможет кремлевским обитателям. Я с трудом могу себе представить, чтобы Владимир Путин и другие люди, которые организуют российскую политику, признали себя побежденными.

— То, что эта таблетка не поможет, только приумножает мою печаль. Психологов давно никто не спрашивает, как выходить из конфликтных ситуаций.

Ольга Маховская
Ольга Маховская

— Скажите, почему в России политика Путина по отношению к Украине, получила такую большую поддержку? Есть у этого какое-то психологическое, а не только пропагандистское объяснение, о силе кремлевской пропаганды?

— Конечно. Можно сказать, что это потаенное чувство стыда за то, что мы живем припеваючи на газово-нефтяных деньгах, и что на самом деле нас можно легко разоблачить. Один из результатов того, что мы живем без обратной связи, — то обстоятельство, что среднестатистический гражданин в России потребляет больше, чем зарабатывает, и нам бы очень не хотелось менять эту ситуацию. Мы боремся за стабильность, которая означает: мы друг друга не трогаем. Как только возникает запрос власти на то, чтобы хором проявить некоторый энтузиазм, это рассматривается как некоторая плата за свободу и спокойствие, и такая плата легко принимается. А страх, что придется платить, и заставляет людей проявлять энтузиазм хором.

— Почему при этом не включаются механизмы здравого смысла? Присоединение Крыма — мифическое для большинства граждан России обстоятельство, очень многие никогда туда не поедут. За простое осознание того, что страна стала еще просторнее и что восстановлена историческая справедливость в ее кремлевской версии, уже приходится платить и ростом налогов, и ростом цен, и отсутствием французских сыров, и международной изоляцией, и внутренними дурацкими запретами. Это все несложно мог просчитать любой разумный человек. Почему механизмы разума не работают?

— Потому что они атрофировались в предыдущий период. Россия стала обществом потребления, в том числе потребления информационной продукции. Потребитель ничего не создает и не относится критически к тому, что ему предлагают. Он просто все это потребляет.

— Русский народ чем-то отличается по своему психологическому типу от других народов? Или эти механизмы работают во всех странах примерно одинаково?

— Думаю, что есть одна российская особенность: периоды активности и ажитации перемежаются периодами успокоения и сонного существования. Последние лет десять мы точно находились в состоянии сна по той же причине, что не имеем обратной связи с миром. Когда нет активной стимуляции, мозг спит. Люди живут наваждениями, воспоминаниями, утешают себя какими-то мелкими событиями из прошлой жизни. Но потом, как у медведя, который просыпается, в какой-то определенный момент начинается активная неупорядоченная ажитация, потому что хочется какой-то движухи. И тогда массовое сознание легко зажечь, потому что накоплен жир, и хочется его растратить. Я думаю, что такой психологический рисунок связан с тем, что Россия постоянно вела исторически крупные войны. Периоды затишья, такие драгоценные, помимо всего прочего тратились на то, чтобы накопить силы и приготовиться к новым прорывам. Такая историческая привычка жить рывками, а не ежедневной и упорядоченной жизнью — вообще говоря, рутинной скучной работой, мне кажется, тоже не помогает нам двигаться вперед.

— В такого рода массовых психологических процессах как-то задействованы моральные категории? Понятно, что политика — это внеморальная область, однако почему массовое сознание не учитывает такие понятия, как совесть, библейские представления о милосердии — отобрали собственность у соседа, у брата почти, когда ему было трудно, а брать чужое стыдно?

— Здесь мы ведем себя как дети, которые считают, что если накажут соседа, то их самих пронесет. Украину наказывают за непокорность, а если другой будет наказан, то меня пронесет. Это знакомые из школы переживания: пусть лучше вызовут соседа по парте. Но вы вот в чем неправы: моральные категории задействованы, и очень активно, в том числе религиозные, однако они используются для амуфлирования реальности. Да, все только и говорят о высокой миссии; только и слышно, что надо помогать бедным людям на Украине, но все это до той только поры, пока ситуация не заставит нас самих идти на серьезные жертвы. Тогда придет время обратного спроса с государства, которое обещало победы.

— Когда мы, будучи уже взрослыми, вспоминаем свои детские проделки, радость от того, что «вызвали соседа, а не меня», сменяется все-таки чувством стыда. Как вы думаете, «похмельный синдром» будет в России?

— Я надеюсь, что да, настанет время и оздоровления, и взросления, но не для всех. Мне кажется, в России до сих пор не было большого запроса на типаж человека с сильной личной ответственностью, этим людям всегда мешали работать, не дали им укрепить свои позиции. Здесь нужно говорить о ценностной девальвации, потому что, помимо ситуационных психологических игр, есть титульные ценности, на которые мы опираемся, когда делаем тот или иной ценностный выбор. Ценность свободы, труда, солидарности, сочувствия, самообразования в российском обществе столь низка, что разговор о ней скорее раздражает, этот разговор из области никому не нужной благотворительности. На первое место выступил один оператор — деньги, поэтому за разговорами о трагических событиях всегда возникает материальный фактор: а кто будет платить? Запас милосердия, готовность выполнять высокую миссию заканчиваются, как только речь идет о том, что нужно лезть в свой карман и помогать — детям с Украины, из России, помогать старикам.

— Вы упомянули о том, что сложилась ситуация, при которой Украина выступает как жертва и воспринимает себя как жертву. Насколько этот синдром виктимизации значителен для будущего Украины?

— На мой взгляд, он все-таки не такой глубокий. История Украины довольно тяжела: голод, войны, это касалось всего населения. Если говорить о ценностной девальвации, то по сравнению с Россией (может быть, по счастью, из-за того, что у Украины нет такой халявы в виде природных ресурсов), ценность труда и образования остается довольно высокой. И украинцы это понимают. Мне кажется, что они готовы трудиться, хотя, в общем-то, и выбора другого у них нет. Это не абстрактная готовность, а способ существования. Украина — если расценивать актуальность очень важного для развития, а не для простого выживания комплекса ценностей — вовсе не является безнадежной жертвой, она не такой вот несчастный субъект, у которого нет перспективы.

© Андрей Шарый, «Радио Свобода»
© ., 2014 г.

 
.
   

Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов
Политика публикации | Пользовательское соглашение

© 2001–2021 Psyfactor.org. 16+
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org.
 Посещая сайт, вы даете согласие на использование файлов cookie на вашем устройстве.
 Размещенная на сайте информация не заменяет консультации специалистов.