.
 

© Георгий Почепцов

Прошлое, настоящее, будущее в физическом, информационном и виртуальном пространствах

Мы все время расширяем прошлое и настоящее, а будущее по определению не может быть широким, поскольку оно еще не настало. В прошлом мы ищем доказательство правильности настоящего. А будущее уже само вытекает из того, что настоящее всегда правильно. Прошлое у нас чаще бывает неправильным, чем настоящее, поскольку власть в настоящем всегда права. Но стоит ей уйти, как ее настоящее, став прошлым, сразу оказывается неправильным. Практически каждый украинский президент, например, вытирал ноги о правление предыдущего.

тоталитарность

Когда государство не может захватить своего гражданина материально, оно пытается захватить его душу. Советский Союз в условиях материального отставания, например, создал свою собственную религию в виде идеологии марксизма-ленинизма, которой следовало поклоняться столь же тщательно, как и настоящей религии.

Провал в настоящем заставлял его строить воздушные замки в прошлом и будущем. В начале была Революция, в будущем — Коммунизм. И то, и другое были чисто умозрительными конструктами. Но они были столь качественно построены, что даже многие западные левые, особенно в довоенное время, были покорены этими образами.

Рубцов пишет о революции 1917 года в советское время и сегодня: «Трудно переоценить значение образа Революции в идеологии и культуре СССР. Это было главное Слово — пароль времени и общества. В сознании советского человека страна отождествлялась с эпохой в качестве ее авангарда, при этом сама эпоха была авангардом всей мировой истории — и это была “эпоха революций”. Советские люди жили в величайшее время, и лицом этого времени было их великое государство, созданное величайшей в истории человечества революцией. Архетип никуда не делся — пусть даже в снятом виде. Шрам величия достался и постсоветскому сознанию — как наследие СССР. Революционная романтика была именно архетипической и не всегда сводилась к идейной индоктринации. Советская история уже не была для нас иконой, но это не мешало юным диссидентам вешать портрет Че Гевары чуть ли не в красном углу».

Каждый политический режим охраняет ценности, которые он считает сакральными, от вмешательства изнутри и извне. И горе тому, кто посмеет подвергнуть их сомнению. Это те же «скрепы» в прошлом и будущем, которые не позволяют развалиться на части зданию настоящего.

Это можно представить себе как сильные информационные и виртуальные островки в прошлом и будущем при не столь сильном физическом островке настоящего. И это возможно, поскольку физически нет будущего, но реально нет и прошлого, только какие-то его частицы всплывают в настоящем. Их можно усилить, как делал, например, режиссер Любимов, когда при входе в театр на соответствующий спектакль стояли матросы из 1917 года, проверяющие билеты. Часто это делалось на советских демонстрациях и парадах, превращавшихся в этом плане в костюмированные балы. Но там также это было не настоящим прошлым, а символическим.

Тот, кто не верит или сомневается в сакральном наборе данного государства, того можно обвинять, клевать, оскорблять, поскольку сакральное как святое не терпит вопросительности. Если в нем будут сомневаться, то и сакрального не останется.

Конечно, мы живем в физическом мире, но еще больше в мире информационном, который заменяет нам необходимость присутствия в любой точке физического мира, что невозможно. Но мы заменяем это физическое информационным. Нас там не было, но нам рассказали, что там было.

Фалин замечает по поводу роли информационного инструментария: «Именно информация превращает должность во власть. В Советской России раньше других усвоил это Сталин. Он окружил Ленина густой сетью осведомителей. Сталину доносили, что писал, дик­товал, говорил Ленин, какие и кому давал пору­чения. Сталин провел решение, которое возлагало на него поддержание контактов с Лениным, заточенным после инсульта в Горках, и запрещало всем остальным членам Политбюро, а также правительству “волновать” больного. Будущий диктатор просеивал “продукты нездорового мозга”, под которыми понималось критическое и самокритическое сопоставление Лениным благих утопий и правды жизни» (Фалин В. М. Конфликты в Кремле. Сумерки богов по-русски. — М., 1999).

Мы всегда движемся в неоднородном пространстве. Оно состоит из физической, информационной и виртуальной составляющей. Когда движение в физическом пространстве вызывает затруднения, используется движение в информационном или виртуальном. Патриотизм как инструментарий виртуального пространства наиболее нужен солдату, поскольку его продвижение в физическом пространстве наиболее затруднено. Целина или БАМ в советский истории также потребовали огромной пропагандистской работы, поскольку это было трудно сделать физически, и тогда мощный виртуальный инструментарий транслировался с помощью не меньшего информационного инструментария.

Россия, двигаясь в Крым, сначала активизировала виртуальное движение в виде «русского мира», потом задействовала информационный инструментарий, рассказывая, как плохо живется в Украине и как хорошо в России, и лишь потом вошла «зелеными человечками», которые также были скрыты отсутствием знаков различия, чтобы не увеличивать сопротивления. То есть сопротивление в физическом пространстве может преодолеваться с помощью информационного или виртуального инструментария.

Пропаганда — это сочетание информационного и виртуального, которое подводится под существующее физическое. Пропаганда называет это физическое нужным ей виртуальным и информационным, которое может не соответствовать действительности. Россия назвала «фашистами — неонацистами — карателями» тех, кто ей не нравился в Украине. Тем самым она обеспечивала себе возможность применения силы.

Пропаганда пытается закрыть реальность символами. С символами невозможно спорить, а в реальности всегда можно разглядеть изъяны. В этом плане пропаганда сильнее реальности, поскольку она носит более идеальный характер, а в реальности возможны всякого рода отклонения.

Гудков говорит о пропаганде: «Это иллюзия, что отдельный человек в состоянии сформировать собственные представления о различных сторонах общественной жизни. Массовое сознание складывается из деятельности институтов, пропаганды, образования, политических выступлений, неформальных отношений. Поэтому коллективные представления всегда стереотипны, банальны, устойчивы и аффективны, поскольку обусловлены групповыми ценностями и соответствующими интересами. То, что называется «общественным мнением», оказывается довольно сложной структурой, потому что она опирается на целую систему распределения авторитетов, вроде политиков или неформальных лидеров в ближайшем кругу. Меняются не сами массовые стереотипы, а их композиция. Любая общественно значимаяинформация проходит через ряд социальных фильтров, меняющих ее смысл и значение. Нет чистого мнения».

Он также подчеркивает, что и Путин создан не реальной политической борьбой, а пропагандой: «Сам по себе Путин не народный трибун, самостоятельно завоевавший власть, победив оппонентов в острой политической конкуренции. Он поставлен на должность своим предшественником. Но пропаганда создала ему ореол харизматика, нарисовала в массовом сознании образ опытного, волевого политика. Сначала было не ясно, куда двигаться — в сторону Запада или нет. Но постепенно интересы удержания и сохранения власти инициировали процессы централизации, а значит — обусловили авторитарный разворот, который перерос в реставрацию тоталитарных институтов».

Государство создает пропагандистский портрет и себя, и своего лидера. В это закладываются и большие усилия и немалые средства. Но это искривленное зеркало, которое может помогать управлению, а может и мешать.

Сильная пропаганда требует сильного информационного и виртуального инструментария. Памятники и переименования улиц и площадей — это попытка сделать пропагандой физическое пространство, которое пытается этому сопротивляться.

Ярослав Грицак говорит по этому поводу: «У історії перші масові перейменування міст, вулиць, навіть календаря сталися під час Великої французької революції. Кожен новий режим, який прийшов до влади, хоче позбутися старого режиму. І це такий спосіб, такий символ. І я розумію, що це ціна революції. Я тільки дуже боюся, коли ця декомунізація стає димом, за яким ми не бачимо відсутність реформ. Чим менше реформ, тим більше перейменувань. Коли ти перейменовуєш, ти маєш справу не з реальними речами, а з символами. Я не кажу, що символи не є важливими. Але коли ти комунальні платиш — ти маєш справу з речами, які реально можеш відчути. У мене є підозри, що чим менше реформ, тим більше буде перейменувань. Створюється враження, що декомунізацією, перейменуванням вулиць ми позбуваємося комуністичного минулого. Але це дуже поверхневе враження. Комуністичне минуле — це не є тільки символи, це ще й корупція, яка в радянські часи процвітала, це закритість політичного життя, яка завжди була. Є речі набагато глибші, ніж питання перейменування. У нас купа старої радянської системи, яка просто перейменовується, але за фактом не змінюється. Звичайно, багато старого скасовано, але ми не йдемо глибше. Підсумовуючи, можна так сказати: з декомунізацією у нас більш-менш у порядку, а з реформами — сумніваюсь».

Получается, что это чем-то похоже на советскую модель, когда клали камень, на котором было написано, что здесь будет построен город-сад, и потом вся пропаганда описывала проспекты этого города-сада, которого на самом деле не было, а поэты писали стихи, посвященные этим садам. И все находились в праздничной эйфории, хотя в физическом пространстве пока ничего не было.

Богомолов, отвечая на вопрос, что тоньше, сопоставляет современную пропаганду с советской: «Опять же не могу сказать, что тоньше. Она была достаточно грубой. Та пропаганда. Но было все понятно. И всем всё понятно. Сейчас произошло, тогда мозги компостировали идеологией, штампы, связанные с коммунистическими идеалами и так далее. А теперь мозги компостируют исключительно тем, что мы живем в окружении врагов. Все только и делают, что жаждут этого закабаления российского народа».

Мы критикуем массовое сознание, но одновременно следует помнить, что это не совсем честно. Оно говорит теми смыслами, которые поступают к нему из телевизора. Массовое сознание не может и не должно самостоятельно мыслить, в противном случае оно перестанет быть массовым. Отдельные индивиды могут себе это позволить, но это практически не влияет на массовое мышление и поведение.

Почему гибридная война оказалась такой сложной для восприятия? Это так, поскольку в физическом пространстве она минимизирована, зато максимально представлена в информационном и виртуальном пространствах. Не может все население опираться на боевой опыт, которого у него нет.

Одновременно гибридная война невозможна без гибридного воина, оружием которого является информация. И это не журналист, которого напрасно пытаются сделать таким. Да, в войну 1941–45 годов журналист был пропагандистом, но он в результате породил такое множество мифов, из которых сегодня пытаются сшить национальную историю и Россия, и Украина. Когда война даже не называется войной, как у нас, то и журналистская ситуация будет другой.

Кстати, постоянно ищется замена слову пропаганда как привязанного к тоталитарному прошлому и книге Оруэлла. Среди таких замен звучит: политическая война, стратегическое влияние. Еще есть стратегические коммуникации и информационная война. Анализ российского понимания информационной войны демонстрирует и свой собственный подход, включающий элементы активных действий времен КГБ советского времени (Giles K. Handbook of Russian information warfare. — Rome, 2016). Поэтому и сегодня среди натовских требований стоит потребность по выработке единой терминологии.

Все это восходит к идеологической войне времен холодной войны. Поскольку войны теперь стали долгими, то для их обоснования тоже потребовалась идеология. Идеологическое разделение присутствует сегодня даже в видеоиграх (Schulzke M. Military videogames and the future of ideological warfare // The British Journal of Politics and International Relations. — 2017. — Vol. 19. — N 3). DARPA как военное научное агентство задает научную тему по распространению информации в онлайне, которая могла бы достигать от тысяч потребителей до десятков миллионов.

С приходом социальных медиа физические миллионы людей получили каждый свое информационное пространство. С одной стороны, порождаемые ими информационные потоки привели к постправде, фейкам и доминированию социальных ботов. С другой — возникла возможность индивидуального, а не массового обращения к каждому. Физическое, информационное и виртуальное пространства как бы слились воедино.

См. также:

Пропаганда и память: конструирование прошлого и настоящего
Далекое будущее, которое видят военные, правительства и корпорации
Будущее, которое нас ждет: процессы унификации мышления и поведения
Будущее под прицелом настоящего: пересечение гуманитарного и военного
Проектировщики будущего: от войны к медиа
Конструкторы будущего: создание коллективной памяти о дне завтрашнем

© , 2017 г.
© Публикуется с любезного разрешения автора

 
.
   

Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов
Политика публикации | Пользовательское соглашение

© 2001–2021 Psyfactor.org. 16+
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org.
 Посещая сайт, вы даете согласие на использование файлов cookie на вашем устройстве.
 Размещенная на сайте информация не заменяет консультации специалистов.