.
 

© Н.А. Рубакин

ГЛАВА II. Биологические основы библиопсихологии, теория рефлексов и мнемы как естественный фундамент книжного дела

Н. Рубакин - Психология читателя и книгиНачало см. Рубакин Н.А. Психология читателя и книги. Краткое введение в библиологическую психологию. — М.: 1977.

Б. Теория мнемы. Закон мнемы — первый основной закон библиопсихологии

Учение Р. Семена о мнеме. <...> В каждой реакции можно различить три фазы или момента: сенсорную (рецепторную), центральную и эффекторную. Мы должны теперь рассмотреть центральную фазу <...> С библиопсихологической точки зрения эта фаза представляет особенный интерес. Чтобы ее выяснить, исследователь должен вникнуть в те процессы, какие совершаются в организме и от которых и зависит судьба всех библиопсихологических ценностей. В этом смысле в высшей степени важное значение имеет теория мнемы.

Этот термин, обнимающий собою процессы получения, сохранения и оживания раздражений, впервые введен в науку знаменитым немецким биологом-дарвинистом, проф. Рихардом Семоном в начале этого столетия, в его замечательных трудах «Die Mneme» и «Die mnemischen Empfindungen». Этому термину «мнема» Ceмон придает особый смысл, вводя его в науку именно с тою целью, чтобы не пользоваться термином «память», представляющим наследие старой психологии, которая определяла ее как «особую способность души». Для Р. Семона, мнема - психофизиологический факт, подлежащий объективному изучению. Р. Семон принадлежит к тому же течению научной мысли, как и академик И. Павлов, проф. Уотсон и др.; в его трудах можно найти немало идей, которые заставляют видеть в нем, как нам кажется, одного из провозвестников теории условных рефлексов и вообще рефлексологии. Учение о мнеме является, как и учение об условных рефлексах, биологической базой объективного исследования всех библиопсихологических явлений, о каких шла речь в первой главе. Из этого учения логически вытекают все остальные законы библиопсихологии. Их экспериментальное доказательство как теоретическое обоснование тоже вытекает из теории мнемы. Кроме того, эта теория дает работнику книжного дела чрезвычайно удобную терминологию, которая прекрасно помогает ориентироваться в любам фазисе его работы. При помощи 5-6 терминов определенно биологического и психофизиологического характера эта теория мнемы дает возможность подводить прочный фундамент под любое явление книжного дела, что и будет видно из нашего дальнейшего изложения. Мы считаем необходимым более или менее подробно познакомить с теорией мнемы Р. Семона, видя в ней непосредственное продолжение и углубление того, что было сказано в предыдущей главе.

Подлежат нашему изучению: а) получение раздражений; б) следы, ими оставляемые; в) сохранение этих следов и вообще изменения, ими производимые в мнеме; г) оживание и влияние их на поведение человека. Все эти мнематические, т. е. в мнеме происходящие психофизические явления, имеют свой психический коррелят.

Раздражение-возбуждение живого вещества. Будем прежде всего говорить о получении раздражения из внешней среды, психическим коррелятом которого является возбуждение. Явление это в высшей степени сложное и, в сущности, наукой еще не объясненное.

Представим себе самый простой случай: перед нами живой организм, никогда не .подвергавшийся воздействию какого-либо внешнего раздражителя. В этом случае такой организм, по отношению к данному раздражителю, находится, по терминологии Семена, в первичном индифферентном состоянии. Самый раздражитель Семон называет первоначальным, или оригинальным. Если раздражитель достаточно силен, а организм способен воспринять раздражение, то на это последнее организм ответит возбуждением. Таким образом, возбуждением характеризуется как раздражитель, так и произведенное им раздражение. Это последнее считается как бы несуществующим и несуществовавшим в том случае, если за ним не последовало со стороны организма ответной реакции, т. е. возбуждения. Раздражение-возбуждение, таким образом, есть процесс единый, но двойной: одно без другого невозможно, хотя и бывают возбуждения, не доходящие до сознания и не поддающиеся констатированию объективным путем. При повторном действии этого же раздражителя на тот же организм порог раздражения понижается, и возбуждение наступает раньше, чем в первый раз. С другой стороны, если взять два организма — один с более сложной нервно-психической конституцией, чем другой, — для того, чтобы в обоих организмах достигнуть возбуждения одинаковой силы, первому организму потребуется раздражитель меньшей силы, чем второму.

Лишь только оригинальный, или первоначальный, раздражитель перестал действовать на организм, возбуждение как будто бы тоже прекращается немедленно. Но это не так. Возбуждение бывает максимальным в то время, пока длится действие раздражителя. В этом состоит первая и главнейшая фаза в процессе раздражения-возбуждения. Семон называет ее синхронической или синхроническим возбуждением. Греческое слово «синхронический» значит по-русски «одновременный» (возбуждение одновременное с раздражением).

Но лишь только воздействие раздражителя прекратилось, синхроническое возбуждение быстро надает. Тем не менее, как мы уже сказали, оно сходит на нет не сразу, а постепенно. Начинается вторая фаза возбуждения, непосредственно примыкающая X синхронической. Семон называет ее аколутной, что значит по-русски «следующая за», «последующая». После этой фазы организм как бы успокаивается. Он вступает во вторичное индифферентное состояние, которое отличается от первичного лишь тем, что по отношению к данному раздражителю вещество живого организма оказывается молекулярно измененным: оно сохраняет след от пережитого им возбуждения. С этого момента организм делается более предрасположенным к такому же раздражению, какое раз уже имело место, сравнительно со всяким другим, ему неизвестным.

Энграмма. Мнема. Экфория

Изменению, которое произошло таким способом в раздражимом веществе организма, Семон дал название энграммы. Это слово значит по-русски «запись». Записывается, энграфируется, запечатлевается при этом все испытанное организмом. Под словом «все» следует понимать любое проявление жизни, как доходящее до сознания, так до него часто и не доходящее, но тем не менее внедряющееся в его подсознание. Совокупность таких энграмм-записей образует, по терминологии Р. Семена, так наз. мнему, т. е. запас приобретенных энграмм. Большая часть энтрамм пребывает преимущественно в скрытом или латентном состоянии. Но они могут быть выведены из этого состояния, извлечены, оживлены, как бы вынесены в Сознание. Такое их вынесение Семон называет греческим словом «экфории», что значит по-русски «вынесение». Оба эти процесса «энграмма» и «экфория» представляют собою процессы физические и психические одновременно, в чем и состоит очень важная особенность и преимущество теории и терминологии Семена.

Необходимо подчеркнуть, что раздражитель, воздействию которого подвергается организм, никогда не бывает простым, — он всегда сложен: из внешнего мира действуют на нас целые комплексы раздражителей. Действуют одновременно и беспрерывно многие сразу, напр. лучи света одновременно со звуками, с теплотой, запахом и т. д.; поэтому и возбуждения, вызываемые ими, тоже бывают всегда сложными, а значит и энграммы, порождаемые ими, тоже. Сложный комплекс раздражения-возбуждения оставляет после себя и сложный комплекс энграмм.

Поясним все оказанное конкретным примером. Перед нами ребенок, которого впервые укусила пчела (получение оригинального, или первоначального раздражения). Ребенок реагирует на укус вскрикиванием и отдергиванием руки (оригинальное возбуждение, которое оставляет после себя энграмму). После этого маленького события ребенок даже по одному виду пчелы уже будет вспоминать о той боли, какую причинила ему пчела (экфория полученной тогда энграммы). Если эта запись-энграмма, какая осталась от пережитого ощущения боли, была достаточно сильной и прочной, то и реагировать на ее эйфорию ребенок будет вскрикиванием же, хотя в этом втором случае пчела и не укусила его вторично. На этом примере видна та внутренняя и тесная связь, какая существует между теорией мнемы и теорией условных рефлексов. Обе эти теории не только не противоречат одна другой, но вполне совпадают.

Комплекс энграмм. Закон энграфии

Связь между зрительным ощущением, или образом пчелы, и ощущением боли представляет собою ассоциацию двух энграмм — энграммы образа пчелы и энграммы боли. Из этого примера видно, что энграфируются не только ощущения и образы, но и чувства, эмоции. Образуется комплекс энграмм, т. е. пережитых возбуждений. Если упомянутый ребенок при укусе ощутил боль, а затем, отдернув руку, заплакал, то все эти переживания ассоциируются в один комплекс энграмм, крепко связанных между собою. Энграммы энграфируются одновременно в мнеме как симультанный (одновременный) комплекс энграмм. Он происходит в результате одновременности их получения или сосуществования их. Отсюда первое основное положение, вытекающее из теории мнемы, -первый основной библиопсихологический закон, или закон Р. Семона. Он формулирован самим Семоном так: Все одновременные раздражения в пределах одного и того же организма образуют связанный симультанный комплекс возбуждений, который как таковой обусловливает энграфирование, т. е. оставляет после себя взаимно связанный и постольку же единый комплекс энграмм.

Получением энграммы, в сущности, и заканчивается взаимодействие между индивидом и окружающей средой, т. е. реальностью. В конечном счете, взаимодействие это сводится к тому, что реальность поставляет организму оригинальные, или первоначальные энграммы, которые в своей совокупности и образуют мнему. Получая энграммы, организм делает выбор из того, что доставляет ему реальность. Он отбирает из них то, что ему подходит, от того, что не подходит, иначе сказать, — то, что организм способен утилизировать и сохранить, от того, что им не утилизируется и не сохраняется. Путем, еще недостаточно изученным, организм производит отбор энграмм. Он сохраняет подходящие для него и, так сказать, жизнеспособные, а остальные, путем естественного отбора, стираются, исчезают, быть может вследствие своей слабой силы, или отсутствия повторения, или вредоносности их для организма. Между эиграммами происходит своего рода борьба за существование. Энграфирование зависит также от того, находился ли организм в момент получения энграммы в подходящем для него внутреннем энергетическом состоянии. В двойном процессе отбора — сохранении энграмм, мнема играет кардинальную, или первенствующую роль, олицетворяя собой принцип жизни и жизненности.

Теперь мы должны говорить о втором отделе теории мнемы — о явлениях мнематического происхождения, которые определяют все поведение индивида в его личной и социальной жизни. Они делают это при помощи тех оригинальных энграмм, какие дала ему реальность. Мнематические же явления играют кардинальную роль и в процессе чтения и слушания чужой речи. Оба эти процесса нельзя рассматривать как нечто самодовлеющее. Они представляют собой чрезвычайно сложный психический процесс воспроизведения реальности под влиянием раздражений, идущих к нам от букв и звуковой речи, от слов и фраз и вообще от текста. Рассмотрим теперь, в каком отношении стоит мнем а к процессу чтения и слушания.

Уже из того, что выше было оказано, нельзя не видеть, что мнема есть понятие динамическое, а не статическое. Мнема представляет собой, так сказать, поток энграмм и экфорий. Эгаграммы, как и мнему, нельзя рассматривать как нечто неподвижное, раз навсегда зафиксированное и не поддающееся изменениям. Напротив, динамика жизни делает и мнему динамичной. Жизнь всякой энграммы, и всех комплексов энграмм, и всей мнемы сложна и многостороння.

Закон экфории

Скажем теперь несколько слов о явлениях экфории или экфорирования и вернемся еще раз к примеру ребенка, укушенного пчелой. Для того, чтобы вновь ожил, экфорировался какой-нибудь комплекс энграмм, раньше уже полученный и энграфировавшийся как результат первоначального раздражения, вовсе нет надобности, чтобы повторился весь этот первоначальный раздражитель целиком. Для этого достаточно, если будет повторена хотя бы часть его, напр. один из составляющих элементов этого одновременного комплекса, или даже только часть того внутреннего энергетического состояния, в каком организм находился в момент раздражения-возбуждения. Экфорией Семон называет всякое оживание уже накопленного опыта как под влиянием повторения первоначального раздражения-возбуждения целиком, так и под влиянием повторения только части прежнего переживания. Так, напр., не только вид пчелы, но и одно жужжание пчелы может акфорировать энграмму пережитого. Слыша издали шум мотора, мы по нему воспроизводим образ аэроплана, или мотоциклетки, или автомобиля. Часть того, что пережито, уже экфорирует целое. Отсюда второе основное положение закона Р. Семена: Экфорически действует на симультанный комплекс энграмм даже частичное возвращение того энергетического состояния, которым было обусловлено энграфирование этого комплекса. С другой стороны, экфорически действует на симультанный комплекс энграмм и частичное возвращение того комплекса возбуждений, который когда-то оставил после себя этот комплекс, будь то возбуждение мнематическое или первоначальное.

Мы уже сказали, что первоначальными энграммами называются такие, которые получаются вследствие раздражений, идущих непосредственно от реальности. Исследования показывают, что энграфируется и экфория, — в свою очередь она может стать источником новых энграмм. Такого рода энграммы Семон называет мнематическими, так как они мнематического происхождения и не являются результатом непосредственного влияния реальности. Ниже мы увидим, сколь важную роль играют энграммы мнематического происхождения.

В процессе экфорирования ясно обнаруживается ассоциация энграмм, которая есть не что иное, как связь отдельных энграмм: оживание одного из элементов влечет за собой оживание и всех других элементов одновременно полученного комплекса. Такая связь их между собою в пределах одного и того же комплекса и должна называться ассоциацией их. Здесь перед нами опять-таки явление динамическое, так как постоянно перегруппировываются не только энграммы в пределах одного и того же комплекса, но и элементы разных энграмм между собою, давая начало новым комплексам. Перегруппировываются также и комплексы энграмм разной давности их получения. Из того, что сейчас сказано, видно, что не следует смешивать эйфорию с ассоциацией. Ассоциация есть нечто длительное, постоянное, так как она представляет собой связь между отдельными частями одного и того же комплекса энграмм. Что касается до экфории, то она есть нечто преходящее, потому что она не что иное, как оживание какого-нибудь комплекса в данный момент. Через экфорию могут образоваться новые ассоциации, а старые, напр. ослабевшие, могут диссоциироваться. Экфорирование старых комплексов энграмм и формирование новых по ассоциации их со свежими первоначальными энграммами, идущими через раздраженные при этом органы, совершается через установку внимания.

Явление ассоциации имеет громадное значение в процессе чтения и слушания. Этим явлением объясняется, почему прочитанное или услышанное слово или группа слов вызывает в данном читателе или слушателе энграмму не только той реальности, какая этим словом обозначается, но и экфорирует по ассоциации целую серию переживаний. Объясняется и то, почему эти ожившие переживания поглощают собою то, о чем говорится в читаемой книге.

Гомофония

Еще одно, очень важное мнематическое явление представляет собой гомофония. Его суть можно пояснить на том же примере ребенка, укушенного пчелой. Представим себе, что этого ребенка пчела укусила вновь. Таким образом, он еще один раз получил первоначальное раздражение. Энграмма этого второго укуса, которую назовем а (ор), вместе с энграммой прежде полученного укуса, сохранившейся в мнеме ребенка, которую назовем а 1(мн), образуют новую энграмму a (op)+a1 (мн), которая тоже сохраняется мнемой. Обе энграммы а и а1 не сливаются в одну единую, а существуют как две энграммы одна рядом с другой. Такое повторение одной и той же энграммы усиливает энграфирование. Повторение одних и тех же энграмм ведет за собою лучшее запоминание их, так как оставляет после себя более прочный след. Если обе эти энграммы вполне тождественны, то получается полное совпадение их, которое и называется полной гомофонией, т. е. созвучием между возбуждением а: (только что полученным, первоначальным) и энграммою а 1 (прежде полученной, мнематической). Здесь мы имеем полную гомофонию между двумя переживаниями возбуждений. Но может случиться, что гомофония будет и не полной, напр., когда ощущение от второго укуса в чем-нибудь не похоже на предыдущее. В таком случае получается некоторое несовпадение возбуждений — неполная гомофония. Процесс чтения представляет собой ряд таких гомофонии, или полных, или неполный. Энграммы, экфорируемые в этом процессе, постоянно сравниваются с первоначальными возбуждениями. В этом смысле чтение есть поток гомофонии.

Представим себе, что укушенный ребенок читает в какой-нибудь книге о том, что пчела укусила какого-то другого ребенка. Под влиянием чтения о таком случае ребенок вспоминает, т. е. мнематически воспроизводит, экфорирует энграммы происшествия, случившегося и с ним самим. Здесь перед нами тоже гомофония, но другого порядка: гомофония мнематическая, т. е... между двумя энграммами, экфорированными под влиянием чтения: одна из них — энграмма воображаемого ребенка, которого укусила пчела и о котором идет речь в книжке, другая — oт вновь ожившей собственной первоначальной энграммы. Так переживания прочитанного естественно попадают в сферу переживаний своих собственных. Такое внедрение в нас того, о чем мы читаем, и есть то, что мы называем «пониманием книги». Нетрудно видеть, что это «понимание» всегда находится в функциональной зависимости от личного опыта данного индивида, а значит, и от качественной и количественной стороны его мнемы.

Слово и реальность

В «Холстомере» Л. Толстого читаем: «Люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать что-нибудь, сколько говорить о разных предметах условленные между ними слова». Одним из; основных теоретических вопросов книжного дела является вопрос о соотношении слова и реальности. Теория мнемы дает следующее разрешение его.

Выше было оказано, что в живом веществе энграфируется всякое изменение, т. е. возбуждение, им испытываемое под воздействием какого-либо раздражителя. Источниками этого последнего бывают: 1) явления, происходящие в реальности;. 2) явления, происходящие в самой мнеме. Мы оказали, что энграммы, получаемые от реальности, называются первоначальными, или оригинальными, вторые — мнематическими. Напр., энграмма светового луча или звукового колебания воздуха суть-энграммы оригинальные, или первоначальные; энграфирование какой-либо эйфории представляет собой энграмму мнематическую, которая в свою очередь может быть экфорирована, а эта ее экфория снова эиграфироваться и т. д. и т. д. Так получается ряд мнематических явлений, которые все более и более отодвигаются от первоначальной энграммы, а значит и от реальности. Так получаются энграммы двух типов: реальные и мнематические, причем на одну реальную приходится неопределенно много мнематических. Проверкою их может явиться сопоставление с первоначальною, или оригинальною энграммою как пределом нашего познания реальности. Но для этого необходимо свести энграмму мнематическую к первоисточнику и сопоставить ее с ним, что не всегда и не для всякого возможно. В результате огромное большинство человечества постоянно пользуется энграммами мнематическими, а не первоначальными. К числу первых относятся и энграммы огромного, подавляющего числа слов: устных, рукописных и печатных. В процессе эволюции языка слово постепенно удаляется от реальности. Примером этому может служить любая метафора. Известно, как меняется с течением времени смысл слов. Вместо смысла реального, прямого, т. е. соответствующего реальности, слово получает смысл мнематического происхождения.

Если же одна-единственная мнематическая энграмма так уклоняется от реальности, то тем меньше видна эта последняя под напором нескольких и многочисленных мнематических энграмм. Поэтому Талейран был вполне прав, говоря, что «язык нам дан для того, чтобы скрывать наши мысли». Всем известно, что и отчеты в тысячу страниц лучше скрывают реальность, чем отчет о ней же в несколько страничек. И роль слов (мнематических энграмм) в этом процессе так велика, что вошло в обычай думать, «что мышление только и может быть словесным, и таким только и может быть. Отнюдь не отрицая огромной полезности словесного мышления, нельзя не признать, что цена его очень невелика, если смысл слов, как и их звуки, исключительно мнематического происхождения и от реальности сильно уклонились. Задача библиопсихолога состоит в борьбе с таким уклоном, который всякому социальному коллективу, как и индивиду, наносит неисчислимый и непоправимый вред.

Мы называем реальности не теми терминами, какие их наиболее выражают, а теми, к каким мы привыкли. Называнием вещей управляют у нас привычки. В основе мнематической энграммы должна лежать энграмма первоначальная. Выявлением последней занимаются лишь представители точного знания, относительно очень немногочисленные, — какой-нибудь ничтожный процент человечества. Остальное человечество поступает так: всякую свою мнематическую энграмму оно считает за реально существующий объект, чего не только нет, но и быть не может, так как всякая мнематическая энграмма не есть первоначальная и обыкновенно далека от нее, как о том уже было сейчас сказано.

Но что значит свести мнем этическую энграмму к реальной. Это значит сознательно и планомерно подвергнуть свою мнему первоначальным раздражениям. Первоначальная, «ли оригинальная энграмма есть реакция организма на оригинальное раздражение. Такую проверку нельзя приравнивать только к проверке ощущениями: сами они тоже нуждаются в проверке. О способах и разновидностях проверки трактует логика. Логику ныне проверяют с психологической и гносеологической точек зрения. Так должны мы проверять я оригинальные, или первоначальные энграммы. Обыкновенно же принято проверять их энграммами мнематическими, а те — другими, тоже мнематическими, напр. слова словами же, а те опять-таки словами и словами. Неудача всякого сорта пропаганды (педагогической, религиозной, политической, социальной и т. д.) обусловлена словесным типом ее. Она удается лишь постольку, поскольку опирается на первоначальные энграммы. История всех точных наук есть история борьбы оригинальных (первоначальных) энграмм со словесными. Из истории социально-политических отношений известно, что всякий дряхлеющий и погибающий строй, разрушаясь, возводит систему называния печальных для него реальностей неподходящими именами. Напр., жалкий глава государства продолжает величаться «величеством»; безобразие называется «исполнением законов»; народные страдания — «благоденствием под таким-то скипетром»; официальная ложь — «истиной». Революция всегда начинается с называния вещей их настоящими именами. Начинается борьба энграмм первоначальных с мнематическими и в каждом индивиде, и в коллективе. Не было такого случая, чтобы, в конце концов, не победили бы энграммы оригинальные. В этом и заключается непреоборимая сила библиопсихологии как теории книжного дела. Борьбу за правильное называние реальностей можно успешно вести лишь библиопсихологическим путем: подрывом словесности во имя реальности. Эта одна из теоретических и практических задач библиопсихологии.

Подобно тому, как изображение, отбрасываемое из проекционного прибора (волшебного фонаря) на белый экран, покрывает его фигурами и красками, каких на самом экране нет, так и построенная нами проекция покрывает собою реальность, мешая видеть ее. И мы реальности действительно не видим, принимая нашу проекцию за таковую. Для нас эта наша проекция есть реальность.

Слово и его проекция

Но это реальность внутреннего, а не внешнего мира, мы же приурочиваем ее к этому последнему и го, что кажется, принимаем за то, что есть. Это одинаково приложимо как к отдельному слову (проекция слова, его смысл), так и к целой фразе, книге, целой системе философии.

Понятие проекции играет в библиопсихологии очень важную роль. Задача этой науки сводится к изучению читательских, авторских и др, проекций и к их сопоставлению с реальностью. Одним из примеров проекции может служить весьма распространенный антропоморфизм: приписывание человеческих свойств таким объектам, в каких нет и не может быть таковых. Напр., слону или собаке приписывается истинно человеческий ум. Русский крестьянин по той же причине воображает французскую деревню в роде своей, если не видел ее своими глазами или на рисунке. Гольбах (XVIII в.) рассказывает, что, разглядывая луну через телескоп, офицер принял лунные горы за крепостные башни, пастор — за колокольню, а светская дама увидела на луне обнимающуюся влюбленную парочку: всякий отбросил на экран луны свою особую проекцию, объективируя элементы своей собственной мнемы.

Иллюзия есть не иное что, как яркость мнематической энграммы сравнительно с энграммой реальной. Образы, создаваемые нашей фантазией, мы за реальность не принимаем, но мы то и дело принимаем за нее те наши переживания, в реальность которых верим и которые не считаем поэтому фантазией. Древние римляне возводили в чин богини Победы (Виктории) понятие или образ победы, т. е. объективировали это слово. Религия древних римлян очень богата проекциями слов (напр., Терминус, Юстиция и т. д.). По той же причине дикарь считает название предмета за самый предмет. Всякая религия очень богата такого рода проекциями: верующий объективирует при этом свои идеи, чувства, стремления, инстинкты, действия и т. д. Проекциями же являются и идеалы. Слово принимается за бытие. Подобно этому мы проецируем отвлеченные слова и понятия, олицетворяем, напр., милитаризм в виде какого-нибудь чудовища, пролетариат в виде известных горельефов Родена. «Идеи на двух ножках» весьма обычное явление в нашем обиходе мышления. Объективируются мнематические энграммы не только интеллектуального типа (образы, понятия, ощущения), но и эмоционального (напр., чувства: бог-Любовь). Ребенок и старик, глядя на одну и ту же картинку, видят, понимают и чувствуют в ней разное, потому что каждый приурочивает ей разные элементы своей мнемы. Возьмем какое-нибудь самое обыкновенное слово, напр. слово «собака», и опросим разных людей, что представляют они под этим словом? Пастух представляет собаку сторожевую вроде овчарки, салонная дама — комнатную болонку, охотник — какого-нибудь густопсового кобеля, зоолог — животное вида canis с таким-то устройством зубов, кишечника и т. д. При этом и чувства, экфорированные словом собака, тоже будут разные. Это значит, что одно и то же слово экфорирует в разных мнемах разные элементы. Проекция, выраженная словом устным, рукописным или печатным, есть завершение дуги рефлекса, третья фаза реакции (эффекторная). Нет таких наших переживаний, каких мы не объективировали бы и не принимали бы за реальность.

Исследование таких переживаний, которые в старой психологии носят названия восприятия и его ошибок (иллюзий, галлюцинаций), аперцепции, предвзятых идей и т. п., объясняет разные стороны того явления, которое мы называем построением проекции и которое, в конечном счете, сводится к объективированию энграмм. Это можно пояснить еще таким примером. Представим себе очень пестрый персидский ковер со множеством разноцветных узоров. Станем освещать его лучами разного цвета. От лучей красных очень ярко выступят все красные места этого ковра. От зеленых — зеленые, тогда как другие цвета будут искажаться. Подобно этому наши собственные эмоции, инстинкты, а также к другие субъективные явления влияют на пестроту нашил переживаний: они искажают реальность, словно разноцветные лучи — ковер. Смотря по тому, какие психические переживания в нас наиболее напряженны в момент построения проекции, эти последние бывают разных типов, напр. интеллектуального (рассуждения, доказательства, суждения, доктрины, отвлеченные системы), или эмоционального (напр., злобствуя на человека, мы строим отвратительную проекцию его; акробаты стихоплетства проецируют свои эмоции красоты на свои вирши, слушая которые, по выражению Г. Гейне, «начинают выть все окрестные-собаки»), или волевого (планы действий и т. п.). Проекции, построяемые, главным образом, из ощущений, сообщают яркость, даже самой бледной действительности; проекции с преобладанием образов (умственны картин) называются плодом художественного воображения. <...>

Нетрудно видеть из предыдущих примеров, что всякая проекция строится каждым из нас из элементов нашей мнемы. Эта строительная работа совершается так: выбор и подбор (комбинация) материала обусловлены эмоциями или какими другими иррациональными элементами нашего Я. Так, напр., юноша, построяя образ той девушки, в которую влюблен, извлекает, под влиянием своих чувств, из запасов своей мнемы соответствующие мнематические материалы, которые и группируются, образуя определенный комплекс (единое составное целое). Определенная: эмоция подбирает бессознательно и рефлективно определенные материалы и определенно комбинирует их в единый привлекательный образ. Но стоит измениться этой эмоции, этой комбинирующей и цементирующей силе и «превратиться» из любви, напр., в ненависть, — и тот же юноша из запасов той же мнемы; извлечет материалы прямо противоположные, скомбинирует их совсем иначе, и «ангел» превратится в «сатану», проекция а свою противоположность, неизбежно и непреоборимо, тогда как реальность, какою была, такою и осталась, а изменилась только эмоция. Подобные перестройки проекций, обусловленные переменами эмоции, наблюдаются в нашей жизни на каждом шагу, и всегда именно эмоции и другие иррациональные элементы, управляют этим явлением, тогда как элементы интеллектуального типа (знания, суждения, размышления, умозаключения и т. п.) оказываются рабами эмоции. <...> Наши мнения о реальности меняются по мере того, как изменяются наши энграммы, которые мы к этим реальностям относим. Качественные и количественные стороны проекции зависят от того, какой комплекс нашей мнемы построяет ее. Словесный анализ проекции обыкновенно еще более усиливает несоответствие с реальностью. Применим сейчас сказанное к какому-нибудь библиопсихологическому явлению, напр. к чтению книги, и слушанию речи или музыкальной пьесы. Всем известен факт, что одна и та же книга, напр. Евангелие, «Робинзон», «Дон-Кихот», кажутся нам различного содержания, смотря по тому, читаем ли мы ее в детстве, в зрелом возрасте или в старости. Изменение нашей мнемы неизбежно ведет за собою изменение того, что мы приписываем книге, т. е. той проекции, какую мы из элементов нашей мнемы построили для этой книги. Возьмем теперь книгу, читаемую тремя разными читателями. Слова и фразы этой книги играют роль раздражителей в процессе чтения. Эти раздражители дают начало целому ряду эйфории и др. мнематических явлений. Читатель бессознательно объективирует их, относя не к себе, а к книге, к объекту (по крайней мере то, что ему кажется «содержанием книги»). В результате такого процесса оживания энграмм у разных читателей получаются разные проекции одной и той же книги, как это показано на чертеже (см. выше). Качественная и количественная стороны каждой проекции зависят от качественной и количественной сторон каждой отдельной мнемы. Построенная проекция представляет собою некоторый комплекс мнематических явлений, каковы, напр., ощущения, образы, идеи или концепты, эмоции того или иного сорта, влечения, инстинкты и т. д. Чтение книги экфорирует в мнеме определенный комплекс энграмм. В каждой мнеме всегда наблюдается наличие разнообразных комплексов. В следующих главах мы покажем экспериментальное доказательство их существования. То же самое может быть выяснено путем психоанализа и др. методами. Мы уже оказали, что каждый комплекс представляет группу психических элементов интеллектуального и волевого типа, как бы склеенных эмоциями, словно цементом. Психоанализ показывает, что между разными комплексами мнемы наблюдается некоторый антагонизм, и они словно — борются за обладание полем деятельности, способны вытеснить друг дружку в подсознание и способны оживать снова. Они то появляются, то исчезают, и в соответствии с тем, какие комплексы участвуют в построении проекции, получается разная проекция одной и той же книги у одного и того же человека в разные моменты его существования. Все сейчас оказанное является логическим выводом из теории мнемы. Его можно формулировать так: каждый читатель в процессе чтения строит собственную проекцию читаемой книги, в зависимости от качественной и количественной стороны своей мнемы, и эту свою проекцию принимает за качества самой книги и называет ее содержанием читаемого им произведения.

Подобно этому мы считаем содержанием чужой речи нашу проекцию ее, содержанием всякого услышанного или прочитанного слова — наши мнематические переживания, им вызванные.

Мы знаем не книги и не чужие речи, и не их содержания,-мы знаем наши собственные проекции их, и только то содержание, какое в них мы сами вкладываем, а не то, какое вложил автор или оратор. Свое мы при этом принимаем за чужое. Сколько у книги читателей, столько у нее и содержаний. Сходство содержаний обусловлено не тождественностью книг у разных читателей, а сходством читательских мнем. Поскольку тождественны их энграммы, постольку же можно ожидать, что будут сходны и результаты действия на них разных раздражителей. Это значит, что одно и то же слово — печатное, рукописное или устное — действует по-разному на людей с несходными мнемами. Старая пословица: «Чтобы понять других, надо самому пережить» — получает в теории мнемы свой биологический и психологический фундамент: взаимное понимание обусловлено сходством энграмм и экфорий. Стоит лишь измениться мнеме, изменится и содержание книги.

Закон Гумбольдта — Потебни: второй основной закон библиопсихологии

Теория мнемы приводит к целому ряду крайне важных принципиальных выводов и заставляет коренным образом изменить общераспространенный взгляд на книгу, на печатное, рукописное и устное слово вообще. Мы все, с самого детства, привыкаем думать, что слово имеет определенное содержание, и читателям или слушателям остается лишь брать его; если мы не берем его оттуда, то «виновны в этом мы сами, потому что содержание в слове действительно существует; а существует оно потому, что оно туда вложено. Бло вкладывает туда всякий автор, всякий оратор, всякий пишущий или говорящий». Теория мнемы заставляет вновь пересмотреть эти чересчур обычные взгляды и приводит к точке зрения совершенно иной, которая с первого взгляда кажется очень парадоксальной. С этой новой, библиопсихологической точки зрения, слово, которое мы читаем или слышим, не имеет никакого содержания, кроме того, которое мы в него вкладываем в процессе чтения или слушания.

Да, говорящий или пишущий вкладывают в свою речь некоторое содержание; да, то, что ими вложено, содержится в их речи. Но одно дело вложить и совсем другое дело получить из той же речи то самое, что в нее вложено автором или оратором. Из теории мнемы следует, что ни для читающего, ни для слушающего совершенно невозможно получить из чужой речи то, что в нее вложено, потому что всякую чужую речь каждый читатель и слушатель знает и может знать только как проекцию, им самим построенную, и не иначе, как из элементов собственной мнемы. Правда, некоторые из этих элементов могут быть и даже всегда бывают сходны и даже тождественны с теми элементами, какие имелись в мнеме писателя или оратора в момент их творчества этой речи; так, напр., живя в одной и той же социальной среде и вообще среди, одних и тех же реальностей, автор, как и его читатель, оратор, как и его слушатель, имеют первоначальные энграммы более или менее одинаковые, и их мнемы не лишены сходства; может быть более или менее одинаковым и запас, т. е. совокупность энграмм, и даже функционирование мнем. Но нетрудно понять, что, во-первых, сходство некоторых энграмм и эйфории у разных людей еще не есть полное сходство некоторых, а также и полное сходство их запасов.

Кроме того, они постоянно меняются и изменения их следуют непараллельно и неодновременно, — значит и проекции, построяемые разными мнемами, в значительной степени всегда различны. Но самая суть вопроса даже не в случайных сходствах, а в том, что эти сходства, так сказать, пришлого характера и не вытекают из самой сути дела: сходства эти обусловлены ни чем иным, как окружающей средой и сходством раздражителей. Мнема знает всякое полученное ею раздражение не иначе, как в ее собственных терминах, т. е. в виде субъективных возбуждений, а они не со стороны приходят, а появляются, вспыхивают в самой мнеме в момент раздражения: раздражитель не есть передатчик, а лишь возбудитель переживания. Значит, слушающий или читающий может знать содержание печатного, рукописного или устного слова лишь постольку, поскольку оно подействовало на его мнему, произвело в ней те или иные энграммы, возбудило те или иные экфории. Из них и строится проекция чужого слова. В следующих главах мы покажем, что все эти выводы могут быть доказаны экспериментально. К этим самым выводам пришли еще гораздо раньше два знаменитых ученых: немецкий филолог Вильгельм Гумбольдт (1767-1835) и проф. Харьковского университета Александр Потебня (1835 -1891). Путем лингвистических изысканий, В. Гумбольдт дошел, а А. Потебня подтвердил следующий вывод, который по всей справедливости должен называться законом Гумбольдта — Потебни. Мы формулируем его так:

Человеческая речь, как и все элементы ее, вплоть до отдельного слова и даже звука или буквы, суть орудия только возбуждения психических переживаний, в соответствии с особенностями той мнемы, в какой они возбуждаются, а не орудия переноса или передачи этих переживаний.

Этот же закон можно формулировать короче еще так:

Слово, фраза, книга суть не передатчики, а возбудители психических переживаний в каждой индивидуальной мнеме. Это значит: что ни вкладывал бы писатель в свои произведения, а оратор в свою речь, их содержание не дойдет до читателя или слушателя, хотя оно в это произведение вложено. Между ним и читателем и слушателем — пропасть. Чтобы оно дошло по адресу, читатель и слушатель должны сами создать его из элементов собственных мнем. А это может случиться только тогда, когда мнема слушателя и читателя имеет те же энграммы, как и мнема оратора и писателя. Но такое создавание не есть передача, а возбуждение. Всякий читатель и слушатель всегда видит перед собою только свою собственную проекцию чужой речи. Не иначе, как проекцию. Содержание, вложенное в эту речь автором или оратором, — недоступный предел его проекции. Повторение чтения или слушания не нарушает, а лишь подтверждает закон Гумбольдта — Потебни.

В этом состоит второй основной закон библиопсихологии, биологически и статистически обоснованный, как и первый закон мнемы.

В. Гумбольдт в своем классическом труде «Об основных элементах языка» говорит: «Размен (т. е. обмен) речи и понимания не есть передача данного содержания (с рук на руки): в понимающем, как и в говорящем, это содержание должно развиться из собственной внутренней силы (т. е. мнемы.— Н. Р.); все, что получает первый (т. е. понимающий слушатель, читатель), состоит только в гармоническом, настраивающем его возбуждении». Далее В. Гумбольдт поясняет: «Так как во всяком восприятии объекта есть примесь субъективности, то отдельную человеческую личность можно считать особой точкой зрения на мир». «Никто не понимает слова именно так, как другие. Слыша какое-либо слово, никто не думает именно того самого, что думают другие (разные проекции. — Н. Р.). Поэтому всякое понимание есть вместе с тем и непонимание, всякое согласие в мыслях есть вместе с тем и разногласие».

Эти гениальные идеи В. Гумбольдта остановили на себе внимание А. Потебни и получили в его трудах дальнейшее развитие, углубление и доказательства не только филологические, но и психологическое. Для Потебни, всякое отдельное слово, как и стиль, и всякое литературное произведение являются тоже средствами возбуждения, а не передачи и не переноса переживаний от книги (слова) к читателю. «Существует общераспространенное мнение, говорит А. Потебня 1, что слово нужно для того, чтобы выразить мысль и передать ее другому. Но разве мысль передается другому? Каким образом мысль может быть передана другому? Мысль есть нечто совершающееся внутри мыслящего человека. Как же передать то, что совершается внутри человека другому человеку? Разве можно это взять, выложить из своей головы и переложить в голову другого?», «Человеческая личность есть нечто замкнутое, недоступное для другого. Каким же образом то, что происходит в одной личности, может быть передано другому и точно ли это передается другому? На это и дает ответ В. Гумбольдт». Его мысль А. Потебня поясняет па таком конкретном примере: «Возьмем слово «стол». Значение этого слова есть для меня совокупность всех признаков стола; эти признаки состоят из совокупности тех впечатлений, которые я получил от столов, виденных мною,— стало быть, из впечатлений моего зрения и осязания (первоначальные энграммы.— Н. Р.). Строение моих глаз, хотя и сходно со строением глаз другие, все-таки так различно, что впечатления моего зрения не будут равны другим. Мои впечатления вполне индивидуальны, принадлежат мне одному. Но значение слова состоит не только из впечатлений наших чувств, но и из воспоминаний наших (экфории первоначальных энграмм. — Н. Р.). Воспоминания наши будут различны, смотря по тому, какие были наши прежние впечатления. Я, например, видел столы а, б, в, а вы г, д, е. В воспоминаниях наших будет известный порядок; я видел сначала красные, потом белые или наоборот; суммарные впечатления будут различны. Почему это так, на это ответить трудно; но убедиться, что это так, лучше всего на опыте. Например, не все равно увидеть тот же предмет утром, а потом вечером, потому что его видишь при различном настроении, следовательно, и комбинации этих впечатлений получаются различные (ассоциации энграмм — Н. Р.). Если сумма наших мыслей связана со словом, то в результате получится, что содержание слова у меня и у другого совершенно различно. Если я говорю стол и если вы меня понимаете настолько, что сами будете думать о столе, то результат у меня и у вас будет совершенно различен, потому что сумма впечатлений в моей мысли и по качеству и по количеству различны от ваших». Иначе говоря, сходство или несходство проекции зависит только от сходства или несходства мнем.

А. Потебня так формулирует основную идею библиопсихологии: «Если слово, как кажется, служит средством для сообщения мысли, то единственно потому, что оно в слушателе производит процесс создавания мысли, аналогичной тому, который происходил прежде в говорящем. Другими словами, нас понимают только потому, что слушающие сами, из своего мыслительного материала, способны проделать нечто подобное тому, что проделали мы, когда говорили. Говорить значит не передавать свою мысль другому, а только возбуждать в другом его собственные мысли. Таким образом, понимание, в смысле передачи мысли, невозможно. Оказанное о слове, прибавляет Потебня, вполне применяется к поэтическим (и ко всяким.— Н. Р.) произведениям. Разница здесь между словом и поэтическим произведением только в большей сложности последнего». Этими словами Потебни выражена не только самая суть библиопсихологии, но указано и то направление, в каком необходимо разрабатывать ее, изучая действенность всякой книги (и вообще произведений искусства) как возбудительницы различных психических переживаний в различных психических и социальных типах читателей, в зависимости от мнемы каждого из них, а также сходства и различия их мнем. Далее, А. Потебня — говорит: «Мы можем понимать произведение лишь настолько, насколько мы участвуем в его создании». «Понимание состоит не в перенесении содержания из одной головы в другую, а только в том, что, в силу сходного строения человеческой мысли, какой-нибудь знак, слово, изображение, музыкальной звук служат средством преобразования другого, самостоятельного содержания, находящегося в мысли понимающего». «Если ты способен понимать другого, ты до некоторой степени подобен ему. Если слово, звук, возбуждает в тебе мысль, то, стало быть, эта мысль в тебе находилась в другом виде, неорганизованная, не кристаллизованная, но никто тебе ее не дал». Из этого профессор Потебня, выражаясь языком тогдашней психологии, сделал вполне правильный и очень важный вывод: «Личность поэта (автора), т. е. процессы, которые совершаются в его душе, насколько они могут быть нам известны, — в сущности, процессы нашей души, — души тех, которые понимают и пользуются поэтическим произведением. Личность автора, напр, поэта, исключительна лишь потому, что в ней, в большей сосредоточенности, находятся те элементы, которые находятся и в субъекте, понимающем его произведения». Словно выражая и предвосхищая на двадцать лет идею зоолога Р. Семона, Потебня так углубляет вышесказанное: «объективирование мысли в слове, когда человек словно смотрит на свою мысль, ставшую вроде как внешним предметом, есть выражение переносное. На самом деле этого, конечно, не произошло. Это можно сравнить со следами ног, отпечатавшихся на песке. За ними можно следить, но это не значит, чтобы в них заключалась нога. В слове не заключается сама мысль, но отпечаток мысли».

В другом своем произведении А. Потебня говорит: «Субъективное содержание мысли говорящего и мысли понимающего до такой степени различны, что хотя это различие обыкновенно замечается только при явных недоразумениях, напр, в сказке о набитом дураке, где дурак придает общий смысл советам матери (которые годятся только для частных случаев), но легко может быть сознано и при так называемом полном понимании...» «Даже тогда, когда непонимание, по-видимому, невозможно, когда, напр., оба собеседника видят перед собою (один и тот же) предмет, о котором идет речь, — даже тогда каждый в буквальном смысле смотрит на предмет с своей точки зрения и видит его своими глазами. Полученные этим путем различия в чувственных образах предмета, зависящие от внешних ему условий (различия точек зрения и устройства организма), увеличиваются в сильнейшей степени от того, что новый образ в каждой душе застает другое сочетание прежних восприятий, другие чувства, и каждый образует другие комбинации». Потебня смело утверждает, что «содержание, воспринимаемое посредством слова, есть только мнимо известная величина; думать при слове (т. е. воспринимая слово.— Н. Р.) именно то, что другой, значило бы перестать быть собою и быть этим другим. Поэтому понимание другого, в том смысле, в каком обыкновенно берется это слово, есть такая же иллюзия, как та, будто мы видим, осязаем и — пр. самые предметы, а не свои впечатления».

Если продумать закон В. Гумбольдта — Потебни до конца, то мы логически придем к коренной реформе не только теории книги, но и всего книжного дела. До сего времени центральное место занимало в них то, что называется «содержанием книги». Закон Гумбольдта — Потебни передвигает главный центр тяжести из книги в читателя, из раздражителя в раздражимое, из возбудителя в возбуждаемое. Слово представляет собою крайне своеобразный сосуд, хотя и наполненный содержанием, но так им заполненный, что никто никоим образом не может получить его и выпить: его приходится самим творить, стараясь вникнуть в него, но творить из своих собственных элементов и по своему собственному образу и подобию. Если в силу каких-либо причин слова и фразы книги не экфорируют таких-то энграмм в читателе, он и не найдет их и в содержании книти. Чего нет в читательской мнеме, того не будет и в проекции книги, этой мнемой построенной. Это лучше всего видно на примере слепых и глухих от рождения. Нормальные люди понимают такие слова, как «красный цвет», «белизна», «темнота» и т. п., потому что имеются первоначальные энграммы цвета и света.

Слепорожденный не поймет этих слов, как понимаем их мы: с их звуком он не свяжет зрительных ощущений. Соответственно изменится и понимание текста, где такие слова встречаются. Глухонемой поймет слова, обозначающие какой-либо звук, тоже на свой лад. Глухонемая и слепая Елена Келлер понимала слова, обозначающие какие-либо звуки и цвета, в терминах кожных, тепловых и болевых ощущений. Устная речь для глухонемых вовсе не совокупность звуков, а совокупность мышечных и некоторых других ощущений. Не лучше положение и того школьника, который читает о ките, никогда не видав ни кита, ни его изображения. Но, как показывают исследования, даже и рисунки не дают достаточного понятия о реальности. Амеба, изображенная в учебнике в сильно увеличенном виде, требует от учеников воображения гигантской силы, чтобы он представил ее себе в действительных размерах. т. е. в несколько сот раз меньше булавочной головки. Учитель, рассказывающий о древнем Риме, не понимает, что его слушатели, не только школьники, но и студенты, строят свою проекцию древнего Рима по образу и подобию того города или городов, какие удалось им видеть. Чем отвлеченнее читаемая книга, тем труднее читателю свести ее к реальности. Закон Гумбольдта — Потебни объясняет и различия в толкованиях текстов, разницу во мнениях критиков и комментаторов об одном и том же произведении, а также перемены убеждений с возрастом, потому что жить — это значит копить все новые и новые энграммы, вследствие чего мнема понемногу изменяется. Тем же законом объясняется непроходимая пропасть между говорящим и слушающим, между читающим и пишущим, между пропагандистом и пропагандируемым. Из него же вытекает словесный характер пропаганды, которая из 100 случаев в 90 сводится к внедрению слов за неимением энграмм реальности. Из закона Гумбольдта — Потебни же следует, что книга есть лишь особый снаряд, цель которого состоит только в возбуждении психических переживаний. Из книги мы получаем только раздражения. Они дают начало целому ряду крайне сложные процессов в нашей мнеме. Мы знаем только эти процессы, потому что переживаем их непосредственно и лишь постольку, поскольку переживаем их. Это переживание получаемых раздражений-возбуждений и называется передумыванием своих собственных дум над чужой речью. Не следует их смешивать с переживанием автора, которого отделяет от нас непроходимая пропасть: наша проекция его произведения вовсе не то, что его собственная проекция того же самого произведения. Поэтому одним из очень важных вопросов библиопсихологии является следующий: можно ли строить свою речь так, чтобы. она, ничего не передавая слушающему или читающему, смогла возбуждать в них то самое, что должна бы была, по мнению автора и оратора, передать им. Чтобы ответить на этот вопрос необходимо исследовать: во-первых, процесс чтения, во-вторых читателей, т. е. разные типы мнем, в-третьих, книгу как источник раздражений, разные книги как различных раздражительниц, в-четвертых, авторство и авторов как конструирование конструкторов разных текстов. Анализ, какой мы дадим в этой книге, лишь подтвердит те выводы, каких нельзя не сделать и закона Гумбольдта — Потебни, а именно:

Устное, рукописное и печатное слово не имеет раз навсегда свойственного ему содержания. Содержание, какое в них вкладывают их авторы, никогда вполне не совпадает с содержанием, какое в те же слова, фразы и текст вкладывают читатели. То, которое приписывается книге ее автором, не таково, какое приписывается ей читателем. И сколько у книги читателей, столько же и содержаний у нее. Каждый считает содержанием данной книги то самое, что в нее сам вкладывает, ей приписывает, т. е. свою собственную проекцию этой книги. Если у книги этой вовсе нет читателей, то она перестает быть книгой, а становится лишь материальной вещью. До Раулинсона и Лейарда клинообразные письмена считались узорами; до Шамполиона египетские иероглифы считались рисунками, а не письменами. То, что вложено в книги и речи их авторами, отнюдь не переходит в читателя и слушателя, а лишь возбуждает в них те или иные психические переживания. Сходство и различие этих переживаний, возбужденных в читателях и слушателях, с переживаниями авторов и ораторов зависит от сходства и различия мнем и постоянно колеблется в зависимости от изменений мнем. Из сейчас сказанного уже видна функциональная зависимость, существующая между тремя основными факторами книжного дела, а именно, между читателем, книгой и писателем. Поэтому печатным, рукописным и устным словом мы должны считать снаряд, с помощью которого получается возможность возбуждать определенные реакции в любой мнеме. Читателем или слушателем должно считать всякую мнему, поскольку она поддается таким возбуждениям. Чтение и слушание есть самый процесс возбуждения мнемы при помощи речи. Автором и оратором должно считать того, кто создает планомерно и целесообразно раздражения в виде печатного, рукописного и устного слова.

Каждый грамотный человек представляет собой, в той или иной степени, и читателя, и писателя, и слушателя, и оратора; все мы пишем по крайней мере частные письма; все мы разговоры ведем, все читаем и слушаем. Значит, содержанием слова следует считать психологический процесс, а не буквы и звуки и тому подобные физические явления. Но содержание это представляет собою явление динамическое, текучее и изменчивое, в соответствии с условиями места и времени, обусловливающими мнему.

В другом месте мы писали: «На содержание книги нельзя смотреть как на величину неизменную, вечно и для всех одинаково существующую. Вечно и одинаково существуют только письмена, т. е. крючки и закорючки, бумага, вещь. Но ведь эти письмена вовсе не есть содержание, а лишь возбудители содержания в данном читателе, а это не одно и то же. В первом случае читатель ни при чем, а во втором он — все. А отсюда вывод: примат содержания в нашей теории книги должен уступить место примату читателя; примат вещи — примату той психики, которую так или иначе возбуждают данные письмена, т. е. книга» 2.

Третий основной закон библиопсихологии — закон И. Тэна

Из закона Гумбольдта — Потебни логически вытекает закон накопления энграмм, которому мы позволили себе дать название закона И. Тэна, так как именно этот позитивист и дарвинист впервые формулировал определенно идею о тройном характере накопления энграмм в мнеме. Его можно формулировать так:

Энграммы, непрерывно притекающие в мнему и обусловливающие собою качественную и количественную сторону экфорий, всегда находятся в функциональной зависимости, во-первых, с расой, во-вторых, с окружающей средой и, в-третьих, с моментом.

Особенности расы, суть явления наследственные, в том числе естественные рефлексы. Особенности среды являются поставщиками энграмм оригинальных, энграмм ненаследственных, но могущих стать наследственными. Момент, по тому самому, что он момент, всегда индивидуален и в пространстве и во времени. Заполнение мнемы происходит этими тремя путями. Рассмотрим их.

В предыдущих главах шла речь о функционировании мнемы. Теперь необходимо рассмотреть ее состав. Он определяется, в конечном счете, теми оригинальными энграммами, которые имеются в мнеме. Эти энграммы необходимо классифицировать по источникам их получения. Таких источников три: 1) наследственность; 2) социальная среда, или коллективный опыт человечества; 3) личный опыт индивида. Эти три главных источника энграмм определенно отличаются один от другого, хотя в процессе филогенезиса они и сливаются, и, как показали исследования о наследственности, переходят один в другой. Еще Дарвин констатировал, что индивидуальные особенности, если они полезны индивиду и виду, подхватываются естественным подбором и укореняются, давая, в процессе их накопления, начало новым видам, родам и разновидностям и т. п. Поток происхождения видов течет от индивидуальности к виду, и роду, и классу. В каждый отдельный момент мнема каждого индивида содержит первоначальные энграммы как наследственного, так и социального, так и индивидуального происхождения. Источник получения энграмм обусловливает собой и особенности функционирования мнемы. Совокупность энграмм наследственного происхождения вместе с особенностями наследственного функционирования мы будем называть мнемой наследственною, причем к наследственности следует отнести и наследственное вырождение.

Совокупность энграмм, получаемых из социальной среды, мы будем называть социальной мнемой. Наконец, совокупность энграмм, получаемых всяким индивидом из его личного опыта в той социальной среде, в какой ему приходится существовать, мы будем называть мнемой индивидуальной. То, что индивид из нее черпает, представляет собой некоторую часть, точнее сказать — ничтожно малую дробь социальной среды и коллективного опыта человечества, но именно потому, что между этой дробью и целым нельзя поставить знака равенства, необходимо отличать мнему индивидуальную от социальной. В свою очередь определенно различаются и эти две мнемы одного и того же индивида от его мнемы наследственной: между ними такая же разница, какая существует между рефлексом естественным и рефлексом условным. Первый вырабатывается в процессе филогенезиса; второй представляет собой навык, приобретаемый в ходе личной жизни под влиянием социальной среды. Характерным признаком реакций врожденных является их стереотипность; они протекают всегда одинаково, типическим образом. Мимика и пантомимика в значительной степени относятся к наследственной мнеме. То же и интонация как «звуковой жест». Врожденные реакции нивелируют разные мнемы путем филогенезиса. То же делает и социальная среда: она нивелирует в процессе онтогенезиса, начиная от нашего рождения на свет. Не иначе, как социального происхождения наши навыки, привычки, наш обычный автоматизм, дрессировка или муштра, словом сказать, наши условные рефлексы. Приведем несколько примеров: крик как рефлекс представляет собой одно из проявлений мнемы наследственной, потому что голосовые органы и механизм голоса получается животным по наследству. Слова, состоящие из членораздельных звуков и с определенным значением, ходовым в данной социальной среде, представляют собой одно из проявлений мнемы социальной, и условный смысл каждого произносимого слова, как мы уже показали, представляет собой условный рефлекс. Одна н та же социальная среда насаждает такие рефлексы во всех индивидах, ее составляющих, и таким путем как бы приводит их к одному знаменателю. Особенности произношения, оттенки смысла, их уклонения от средней социальной мнемы того коллектива, в каком живет данный индивид, представляют собою мнему индивидуальную. В основе произношения лежит, во-первых, навык (мнема социальная), во-вторых, голос, работа голосовых связок (мнема наследственная). На упомянутом же примере видно, до какой степени слиты и буквально не отделимы одна от другой эти три мнемы: наследственная, социальная и индивидуальная. Отмечая этот тройной состав мнемы, мы лишь искусственно анализируем ее как единое целое, в интересах более ясного понимания.


1 Из «Лекций по теории словесности». См. его же «Мысль и язык».
2 «Что такое библиологическая психология». Изд. «Колос». Ленинград.

««« Назад  Оглавление  Вперед »»»

 
.
   

Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов
Политика публикации | Пользовательское соглашение

© 2001–2021 Psyfactor.org. 16+
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org.
 Посещая сайт, вы даете согласие на использование файлов cookie на вашем устройстве.
 Размещенная на сайте информация не заменяет консультации специалистов.