.
  

© А.В. Фатеев

Образ врага в советской пропаганде. 1945-1954 гг.

««« К началу

§ 4. Искусство и публицистика на службе пропаганды

Долговременная пропаганда: романсы и финансы

Внедрение образа врага в общественное сознание осуществлялось в том числе при помощи искусства. Литература, кино, спектакли были средством долговременной — на десятилетия рассчитанной, пропаганды1.

Работники культуры оказались в непростых условиях: с 1948 г. государство прекратило дотации учреждениям культуры. Скудные средства, выделяемые по остаточному принципу, стали использоваться более целенаправленно: исключительно на оплату заказных идеологизированных произведений. Через крупные театры с писателями заключались договоры на предмет «создания пьес на современные советские темы». В конце 1947 г. решения ЦК ВКП(б) требовали активизировать творческую активность таких драматургов, как Л.Леонов, Н.Погодин, В.Соловьев, В.Вишневский, А.Крон, В.Катаев; привлечь относительно молодых А.Софронова, Б.Полевого, В.Кожевникова и других. Тему «о высоком идейно-политической уровне советской интеллигенции и борьбе с низкопоклонством перед западом в научной среде» разрабатывали А.Штейн, создавший пьесу «Честь», Б.Ромашов, написавший пьесу «Великая сила». На «разоблачении поджигателей новой войны и показе роста международного авторитета Советского Союза» специализировались И.Эренбург («Лев на площади»), К. Симонов («Русский вопрос»), В.Кожевников («Судьба Реджинальда Дэвиса»)2. Апробированные произведения тиражировались при помощи кино.

Между тем, в театральном деле, кинопромышленности, кинопрокате сложилась кризисная ситуация. Так, производство на «Мосфильме» в послевоенные годы развивалось крайне неровно: в 1945, 1947 гг. по 8 фильмов, в 1946, 1948 — по 4; после всплеска активности в 1950 г. — 9 фильмов, в 1951 г. был выпущен только один. Еще хуже обстояли дела на «Ленфильме»: производство кинокартин упало с 5 до 3. В 1949 г. в СССР было выпущено всего 16 фильмов. Все они были сделаны в соответствии с идеологическим заказом государства, и прежде всего — «Встреча на Эльбе», «Кубанские казаки», «Падение Берлина» (2 серии) (Мосфильм); «Академик Иван Павлов» и «Александр Попов» (Ленфильм), «У них есть родина» (киностудия им. Горького). Проблемы в кинообслуживании были те же, что и в театре: в годовом отчете за 1949 г. министр кинематографии констатировал падение посещаемости кинозалов. Вместе с тем, подчеркивая возрастающую роль советского кино в Восточной Европе и на Западе, он отмечал увеличение посещаемости советских кинокартин за рубежом более чем в 1,5 раза4. Необходимость обеспечения кинопроката и пополнения бюджета привели к парадоксальной, на первый взгляд, ситуации. Комиссия агитпропа в июле-августе 1948 г. допустила к выходу в свет 50 немецких, американских, французских, итальянских фильмов. Их статус — «фильмы из трофейного фонда» — избавлял от необходимости платить за прокат державам, которые были союзниками СССР во Второй мировой войне. Разрешались некоторые музыкальные фильмы. Исторические, показывающие, с точки зрения цензоров, «звериный облик английских колонизаторов» (фильм «Капитан Ярость»), «жестокость и коварство английской знати, плетущей интриги и заговоры» («Сердце королевы» о Марии Стюарт). Патриотические, показывающие, как во имя родины жертвуют любовью («Мария Илонна»). Документальные фильмы о путешествиях. Не допускались ленты, изобилующие жестокими и эротическими сценами, имеющие намеки на расизм. Отвергались фильмы, осуждающие борьбу народа против угнетателей или «прославляющие мощь американской военной авиации и непревзойденные качества американских пилотов»5.

Идеологизированные характеристики ряда фильмов кажутся простой данью принятым правилам игры. Самоизоляция СССР всегда была весьма относительной. Благодаря книгам, фильмам заинтересованные советские граждане могли ознакомиться с бытом других народов. Проблема состояла в восприятии иного образа жизни, новых идей. Так, не все зрители однозначно восприняли допущенные к показу картины. В ноябре 1948 г. Л.Ф.Ильичев направил информацию Г.М.Маленкову с отзывом граждан на фильм «Порт-Артур» («Спасение знамени»). В частности, Чечулин из Ленинграда возмущался, что о славе русского оружия говорят иностранные фильмы; его раздражало, что и японцы, и русские показаны с одинаковым «безразличием», а «подлый шпион ведет себя на допросе и при расстреле геройски». Эмоции Чечулина определяла ненависть к прошлому недавних врагов — «самураев — сподвижников фашизма»6.

Подобные настроения по объективным причинам были широко распространены в советском обществе, развивались при помощи пропаганды и были действительным препятствием на пути к правильному пониманию других народов, к самопознанию.

Советская литература на боевом посту

После мартовского (1948 г.) совещания по вопросам критики и библиографии практически все газеты и журналы опубликовали рецензии на важнейшие для государства патриотические произведения и спектакли. Летом-осенью в их число входили прежде всего пьесы Б.Ромашова «Великая сила», А.Штейна «Закон чести», Н.Вирты «Хлеб наш насущный»7. Советские авторы предложили набор конкретных проявлений черт космополитизма в быту, на службе, в деятельности ученых. Признаки врага полностью совпадали с теми, которые перечислила «Литературная газета» в передовой статье 17 апреля 1948 года.

Неожиданным моментом было связывание образа врага с признаками бюрократического разложения. «Космополитами» представали типичные советские хозяйственники, которые брали взятки, подкупали свое начальство, опирались «на целую бюрократическую иерархию из знакомых». Это перерожденцы. «Надо было воевать — мы не прятались, — говорит главный герой пьесы Ромашова, — вот заработали. А теперь мне хочется пожить». Следуя идеологическим установкам, писатель показывал, что «космополит» любит без дела употреблять иностранные словечки, покупать заграничные вещи, испытывает тщеславную радость от публикации в зарубежном журнале. Отрицательный герой деловит, преуспевает, одевает жену во все модное, имеет оранжерею. В нем нет советской скромности и стремления быть как все. Но автор предсказывает его падение вслед за низложением высоких покровителей. Критик Е.Холодов (Меерович), будущий «космополит», считал одним из самых значительных итогов театрального сезона 1948 г. то, что имя Милягина — «космополита» из пьесы Ромашова — стало нарицательным для обозначения людей, «холопствующих перед буржуазным западом». В пьесе Штейна перечислены другие качества личности, благодаря которым советские ученые могли попасть под влияние «космополитов»: «Аполитичность. Смолоду усвоенный пиетет перед иностранной наукой. Несколько гипертрофированное честолюбие. Ослабление связей с коллективом». Все рецензии призывали советских людей к бдительности. Привязка признаков бюрократического разложения к «космополитизму» драматизировала ситуацию в период, когда в широких слоях народа росло недовольство дифференциацией доходов, привилегиями номенклатуры, ставшими особенно заметными в конце 40-х — начале 50-х гг. В соответствии со своим мировоззрением советские руководители пытались при помощи «низов», пристально наблюдавших за руководителями на местах, «подхлестнуть» хозяйственников, в самоуспокоенности и «хозобрастании» которых после войны видели не только единственную причину невыполнения планов в экономике, но и возможного политического перерождения. В государстве, которое стремилось догнать Запад, развитие казарменно-коммунистической идеологии масс и руководителей служила средством мобилизации общества в период «холодной войны». Кроме того, лидеры СССР искренне верили, что бюрократизм не более чем опасный пережиток, не характерный для совершенного общества, которое они построили, и пытались вести с ним борьбу. Образ врага использовался номенклатурой для подавления инакомыслия и защиты государственных интересов в области литературы. К примеру, А.А.Фадеев не скрывал причины гонений на так называемых космополитов, в частности, литературоведа и критика Б.Л.Дайреджиева. «Была пьеса Вирты "Хлеб наш насущный", которую мы защищали, — говорил генсек ССП СССР на заседании президиума в августе 1949 г., — Дайреджиев выступил против этой пьесы в "Труде". Мы теперь знаем, кто такой Дайреджиев, что он "космополитюга" (смех). Ему не нравилась идея этой вещи. В это время было более или менее известно партийное мнение об этой вещи, которое охватывало то передовое, что в ней есть, но это нигде не было опубликовано»9.

В течение 1948—1949 гг. были созданы новые пьесы, экранизированы апробированные. Во всех произведениях четко прослеживается антиамериканский аспект. Условно их можно разделить на две группы. Первые поднимают вопросы патриотической гордости советских ученых. Это, например, фильмы «Суд чести», «Академик Иван Павлов», пьеса К.Симонова «Чужая тень». Так, в рецензии «Слава русской науки» член-корреспондент Академии наук СССР Э.Асратян особо выделил следующий эпизод из фильма: «Изменник Петрищев приводит к нему американца Хикса, предлагающего Павлову уехать в Америку. Хикс маскирует свой грязный бизнес излюбленным доводом космополитов — прислужников империализма: «Для человечества не важно, где вы будете работать». В гневном ответе Павлова звучит горячий патриотизм большого русского ученого: «Наука имеет отечество, и ученый обязан его иметь. Я, сударь мой, — русский. И мое отечество здесь, что бы с ним не было». Рефреном через все рецензии проходила мысль: только «свет Кремля» спасет человечество; делался вывод: «Люди — будьте бдительны!»10.

Другие произведения должны были показать отчужденному от власти и собственности советскому народу его роль в глобальных политических процессах; в них изображались внешнеполитические друзья и враги. Подобная концепция отражена в рецензиях: «Два мира» (о фильме «Встреча на Эльбе» по книге братьев Тур и В.Шейнина), «Свет — с Востока» (о фильме «Заговор обреченных» по пьесе Н.Вирты «В одной стране»). В рецензии «Обличение космополитических диверсантов» пропагандировались пьесы А.Якобсона «В цитадели», «Два лагеря»; роман В.Лациса «Буря» рекламировался в очерке лауреата Сталинской премии за 1948 г. В.В.Ермилова «Литература сталинской эпохи»11.

В романе Лациса враги показаны садистами, изготовителями бактериологического оружия, пессимистами; вследствие предательской деятельности «космополитов» гибнут приличные люди. В фильме «Встреча на Эльбе» роль журналистки-шпионки играла знаменитая Любовь Орлова. «И хотя во время работы над ролью еще не была опубликована книга Аннабеллы Бюкар, — писал режиссер фильма Григорий Александров, — раскрывающая подлые методы американских дипломатов, еще не была разоблачена и выслана из СССР американская шпионка Анна Луиза Строит, происходящие события давали все же полное основание для создания образа, целью которого является поднятие бдительности советских людей». Пьеса Вирты «В одной стране» была вызвана к жизни событиями в Чехословакии. В ней показано, что планы «Уолл-стрита» в исполнении «лидера католической партии» в виде космополитических лозунгов «мирового хозяйства» и «мирового планирования» разбиваются в прах при столкновении с философией и практикой «социалистического интернационализма». Представители не названной восточноевропейской страны клянутся в любви Сталину, СССР, советскому народу.

Цель подобного рода пропагандистских произведений — запугать внешней опасностью и, для поддержания авторитаризма и культа личности вождя, в конце успокоить: мир в надежных руках советских руководителей; внушить простому гражданину, что он играет огромную роль в политических процессах современности прежде всего своим ударным трудом.

Образ врага в публицистике

Установки советской пропаганды реализовывались и в публицистике. В марте 1949 г. пресса активно рекламировала сборник «Люди русской науки». В нем подчеркивалось, что несмотря на нищету талантливые русские ученые не выезжали работать за границу по приглашениям иностранцев12.

Тогда же появилась книга перебежчицы А.Бюкар «Правда об американских дипломатах». Рецензенты отмечали, что книга является «искренним рассказом очевидца». Особое внимание обращалось на отрыв «антисоветской клики государственного департамента США» от интересов американского народа, активную разведывательную деятельность посольских работников против СССР, их низкие моральные качества и неуважение к советским людям. Книга и рецензии завершались панегириком советскому строю и патриотизму граждан, их преданности «товарищу Сталину»13. Книга дискредитировала врага накануне подписания Северо-Атлантического пакта, способствовала пресечению связей советских людей с иностранцами.

В еще большей степени эти задачи реализовывала книга Ральфа Паркера «Заговор против мира», вышедшая пятидесятитысячным тиражом в октябре. Осенью определилась новая стратегия советского руководства — борьба за мир, и книга Паркера способствовала популяризации курса Кремля. Паркер объяснял причины раскола антигитлеровской коалиции при помощи теории «удара ножом в спину»: «...в то время, когда советский воин показывал чудеса храбрости, верности, кристальной чистоты и умения воевать... в это время на Западе, в военных и дипломатических кругах уже плелась сеть тайного заговора против этого героического и самоотверженного народа». Естественно, информация противника о тяжелой жизни советских людей воспринималась им как «пропаганда». Вслед за Бюкар, Паркер особо остановился на разведывательной деятельности американских дипломатов в СССР. Практически все газеты и журналы отметили следующие слова из его книги: «Таковы люди, которые проводят дни, рыская по колхозным рынкам, вокзалам, бродя вокруг заводов и аэродромов, заговаривая с русскими в парках, чтобы собрать материал для донесений и снискать себе одобрение начальства, а то и повышение по службе...»14. Публикации взволновали бывшего сотрудника «Правды» А.Магида. 12 октября 1949 г. он направил И.В.Сталину письмо «Еще к вопросу о бдительности. Некоторые существенные замечания и предложения»15. Магид в казарменно-коммунистическом духе предлагал провести чистку кадров, запретить даже встречи с героями войны и труда, ставшими модными после войны: «Сюда приходят и жены министров и их замов. Затем после одной-другой рюмки вина происходит и болтовня». Попутно журналист доносил на бывших коллег. Причинами, которые подвигли А.Магида написать, были: идеологические установки; стремление получить утраченные привилегии; оскорбленное самолюбие изгнанного из редакции за склочный характер и неграмотность журналиста.

Главная идея письма А.Магида полностью совпадала с мыслями советских руководителей. К словам автора письма «мне кажется, что прилагаемый материал заслуживает его внимания» руководитель секретариата Сталина А.Н.Поскребышев приписал «и притом срочного» и направил письмо секретарям ЦК ВКП(б). В целом видно, что при помощи книг и рецензий на них режим развязывал консервативно-охранительную деятельность наиболее косных представителей государственного аппарата и народа.

Исполнение плана антиамериканской пропаганды

Книги Бюкар и Паркера стали составной частью антиамериканской пропаганды, которая с мая 1949 г. велась по особому плану. Верстки первых книг просматривались лично секретарями ЦК ВКП(б). Так, 17 мая Г.М.Маленкову была представлена верстка книги Мак-Вильямса «Бедствующая земля». 22 июня Маленков просматривал верстку книги «Труд и капитал в США». В сопроводительном документе отмечалось, что в ней разоблачалась лживость пропаганды монополистов США о так называемом «американском образе жизни». 19 августа М.Суслов рецензировал верстку «Маяковский об Америке», а 3 сентября — М.Твена «Рассказы и памфлеты», в которых «резко обличается империалистическая политика правящих кругов США, разоблачается продажность правительственных учреждений и прессы»; 17 сентября он же изучал книгу Томаса Бурке, посвященную плану Маршалла16. Из указанных в пп. 5, 6, 10,11 «Плана...»17 произведений в июле 1949 — январе 1950 гг. были изданы книги М.Горького, А.Клода, Г.Кана, Д.Грея, Д.Спивака, А.Бюкар, брошюра «Против философствующих оруженосцев современной реакции», «Интервенция США в Советской России в 1918—1920 гг.» и другие18.

Обращает на себя внимание издание большого количества книг русских, советских и иностранных авторов, писавших об Америке в конце XIX — первой трети XX века, — М.Твена, Т.Драйзера, М.Горького, В.Маяковского, Д.Стейнбека. Советские политики не показывали высокий уровень жизни Америки, достигнутый уже после войны, новые формы государственного регулирования экономики, значительно смягчавшие традиционные кризисы. В результате в середине века формировалась упрощенная картина американской жизни: только валютные спекуляции, роскошь буржуазии и сплошная нищета трудящихся, разорение фермеров, «суд Линча» и т.д. Этот прием формирования образа врага можно назвать «сдвиг по фазе».

Химеры примитивного мышления

В точном соответствии с антиамериканскими установками продолжали создаваться художественные произведения, сценарии спектаклей, фильмов. Ненависть к бывшим и нынешним противникам искажала историческое восприятие, порождала прямую подтасовку фактов, натяжки, ошибки, упрощения. Так, на заседании секретариата ССП СССР 12 сентября 1949 г. состоялся диалог между автором сценария «Поджигатели войны» Л.О.Арнштамом и участником дискуссии Г.Д.Мдивани: «Мдивани: "Не знаю, что стоит ли в такой сцене показывать карикатурного Гитлера?.. (Арнштам: А мне кажется не карикатурным, а таким на самом деле)... Он был слишком опасным и сильным врагом, а карикатура это смягчает... Устраивает ли это будущего зрителя?"»19. Отрывки из сценария Арнштама были опубликованы в майском номере «Искусство кино» за 1950 г. и, таким образом, прошли мимо публики. По причине того, что в творческой конкуренции победил Н.Н.Шпанов с политическим романом «Поджигатели» — осенью 1949 г. он стал лауреатом Сталинской премии. Роман получил широкую рекламу: «Литературная газета» 28 декабря 1949 г. подчеркивала его партийность.

Однако нашлись вдумчивые читатели, которые обратили внимание на фальсификации. Так, кандидат экономических наук М.Н.Мейман писал И.В.Сталину в январе 1950 г.: «Таким образом, вместо того, чтобы показать действительную историческую обстановку гнусного предательства Чехословакии западными державами, автор, теряя всякое чувство меры, изображает разбойничью гитлеровскую Германию в образе невинной Гретхен, соблазненной англо-американским Мефистофелем». Подобный подход, по мнению Меймана, умалял «трудность и значение величайших в истории побед, одержанных Советским Союзом»; фальсификации могли быть использованы антисоветской пропагандой20.

Замечания грамотного коммуниста не были приняты. Маленков распорядился помочь Шпанову в создании следующего тома произведения21: политическая конъюнктура, нужды пропаганды заставляли игнорировать принципы историзма и системности.

Подобного рода контрпропагандистские произведения были изданы практически по всем международным проблемам: В.Василевская «Песнь над водами» (Польша), О.Мальцев «Югославская трагедия», И.Эренбург «Девятый вал» (Франция, США), Д.Олдридж «Дипломат» (Иран, Великобритания), Д.Еремин «Гроза над Римом» (Великобритания). Одновременно изымались произведения периода войны, в которых нынешние противники изображались позитивно. 30 июня 1949 г. Д.Т.Шепилов просил секретаря ЦК ВКП(б) М.А.Суслова дать указание Главлиту об изъятии из библиотек сборника И.Эренбурга «Война» (1942 г.), т.к. в статье «Де-Голль» бывший союзник назывался «патриотом народной Франции». Предложение обосновывалось «мнением народа»: подобные статьи, мол, «вызывают возмущение советских читателей»22.

Эзопов язык пропаганды

Важную роль в формировании не только мировоззрения, но и общей культуры в советское время играла армия. Армейская пропаганда была предметом особой заботы ЦК ВКП(б). Определенную роль в ней играли брошюры из «Библиотечки журнала "Советский воин"», «Библиотеки матроса», «Библиотеки солдата», а с 1950 г. — «Библиотечки военных приключений».

Одной из первых книг в «Библиотечке военных приключений» был детектив Н.Томана «Что происходит в тишине» (Воениздат, 1950). Действие повести происходит в Прибалтике в период Отечественной войны. Советские контрразведчики разоблачают диверсионную деятельность коварных фашистов. Автор призывает советских людей к бдительности. На первый взгляд — обычный военный детектив. Между тем, 1950 г. в Прибалтике все еще шли бои с националистами. Сказать об этом прямо советская пропаганда не могла — под сомнение была бы поставлена догма о морально-политическом единстве советского общества. По этой же причине не представлялось возможным развернуть длительную кампанию шпиономании в печати. Пропагандисты прибегли к социологической пропаганде, к государственному «эзопову языку» для повышения бдительности граждан. Националисты Прибалтики считались недобитыми последышами фашистов, США — фашизирующимся государством, которое их поддерживает, засылает шпионов. Незначительная подмена времени действия позволяла пропагандистам использовать подобные детективы для развития в общественном сознании образа врага. В написанных по заказу государства книгах, пьесах, спектаклях реализовывались все установки советской пропаганды, утверждался стереотип образа врага.

§ 5. Образ врага — инструмент советской бюрократии

Средство духовного насилия

Мифологизация образа врага была выгодна в первую очередь руководителям разных рангов, которые использовали его как средство духовного насилия и дезориентации граждан для укрепления своего авторитета и реализации интересов. Номенклатура использовала его всякий раз, как только возникала необходимость мобилизовать массы на решение экономических и политических задач или подавить их нежелательную активность и самостоятельность. Типичный пример — деятельность А.А.Фадеева. Как сообщил в ЦК ВКП(б) аноним, 30 ноября 1949 г. на партсобрании ССП Фадеев заявил: «Здесь есть еще много недоисключенных космополитов». Членов секретариата и президиума ССП анонимщик называл «бандой поэтических рвачей и выжиг», использующих союз для проталкивания своих сочинений в издательства и театры при помощи высоких покровителей из ЦК и МК ВКП(б); зажимщиками критики, бюрократами, которые «смертельно запугали всех остальных». Обвинение носило политический характер: рвачество, погоня за рублем и бюрократизм с 1948 г. связывались с «космополитизмом».

М.А.Суслов направил письмо секретарям ЦК для ознакомления1. Последствий для руководителей ССП анонимка не имела, однако могла быть использована против них при любом случае нелояльности. Пострадавшие вносили вклад в мифологизацию образа врага. Образ врага интенсивно использовался во время кампаний «критики и самокритики». Работник ЦК ВКП(б), профессор Ф.В.Константинов, выступая перед слушателями Высшей партийной школы (ВПШ) в 1950 году с лекцией «Формы общественного сознания», обмолвился: «Можно было бы сказать: битье тоже определяет сознание, ибо разве критика и самокритика, как битье, не определяют сознание?». Молодые слушатели, которые еще не прониклись цинизмом кадрового партийного работника, немедленно написали донос в ЦК ВКП(б) по поводу этого и других высказываний лектора2.

Вульгаризация марксизма была закономерным явлением со стороны идейного защитника полицейского государства.

Средство отчуждения и нейтрализации социальной чувствительности

Термин «враг» глубоко проник в сознание творческой интеллигенции, способствовал отчуждению граждан друг от друга. 1 февраля 1950 г. поэт С.И.Кирсанов возмущался словами заведующего разделом «Литературной газеты» Н.С.Атарова, обращенными к нему: «Почему не заходите, хотя мы с вами литературные враги?». За фактом поэт видел целую тенденцию в поэтической критике, выражавшейся во «враждебности, нацеленности на то, чтобы найти зло в тебе». Вслед за анонимными критиками он отмечал «самоуправство» лидеров ССП3. Кампания по разоблачению псевдоврагов нейтрализовала и без того низкую социальную чувствительность многих творческих работников, сформированную предыдущим периодом развития страны. Они были вынуждены приспосабливаться к требованиям властей, некритически воспринимать все догмы пропаганды, сдерживать принципиальность в угоду конформизму во время дискредитации их коллег. Впрочем, у А.М.Борщаговского потрясения вызвали обратную реакцию: он глубоко задумался о сущности советского строя4. Наличие образа врага в любой форме позволяло советским чиновникам разъединять людей, превращать их в толпу, осуществлять принцип «разделяй и властвуй».

Модификация и закрепление иллюзий пропаганды

Образ нового врага модифицировал классические установки идеологии, что способствовало закреплению у народа иллюзий относительно советского общества. Так, еще в 1924 г. И.В.Сталиным были сформулированы особенности «ленинского стиля работы»: «а) русский революционный размах и б) американская деловитость»5. Однако 2 сентября 1950 г. пропагандист из Одессы Г.И.Золотухин в своем письме на имя Сталина поставил вопрос о замене «американской деловитости» более актуальным словосочетанием «коммунистическая сознательность». В доказательство приводились аргументы из арсенала советской пропаганды, буквально списанные из передовиц газет. «От так называемой американской "деловитости", выраженной в "плане Маршалла", "доктрине Трумэна", "Северо-Атлантическом пакте" и других документах, — писал Золотухин, — большинство народов стран Европы, Ближнего Востока и другие народы терпят разорение, голод и национальное принижение... деловые качества советских людей сейчас воспринимают все народы в своей жизни»6. Подобные письма не случайно оказывались в агитпропе. 13 октября 1950 г. в «Правде» в статье «Великая сила социалистической идеологии» профессор Ф.Константинов говорил о чертах характера, воспитанных партией в советских людях. На первом месте стояли «широкий революционный размах и большевистская деловитость».

Константинов не лицемерил ни в статье, ни во время лекций студентам. Он верил в то, что говорил, но подходил к вопросу прагматично, искренне желая подготовить слушателей к эффективному «битью» по сознанию пока еще несознательного, с его точки зрения, крестьянства. В упомянутой выше лекции он заявил молодым слушателям ВПШ: «В настоящее время, пожалуй, половина крестьянства находится под влиянием, во власти религиозной идеологии». Для людей, «владевших информацией», это не было откровением. Профессор продолжал доказывать, что даже больше половины, но слушатели возмущенно кричали с мест: «Меньше!». В доносе они отмечали: «Если согласиться с утверждением лектора, то выходит, что для колхозного крестьянства нашей страны социалистическая идеология вовсе не является господствующей идеологией. А это явная фальсификация нашей советской действительности». В результате Константинову пришлось держать ответ перед кафедрой и исправлять «ошибку»7. Создается впечатление, что профессор был наказан не столько за вульгаризацию марксизма, сколько за выступление перед неподготовленной к восприятию правдивой информации аудиторией и скандал, вызванный этим выступлением. Агрессивное невежество, которое Константинов и ему подобные невольно воспитывали в подрастающем поколении, периодически обрушивалось на самих создателей.

Следствием работы пропагандистского аппарата по насаждению выгодных бюрократии идей было искаженное самопознание и самосознание Золотухина, слушателей ВПШ, миллионов советских людей.

Антиинтеллектуализм пропагандистов

Выступая с шовинистических позиций, разоблачая политических противников и мнимых внутренних врагов, советские руководители совершенно утратили навыки марксистского анализа мировых тенденций. Так, еще в 1913 году В.И.Ленин писал об одном из законов зрелого капитализма: «развитие и учащение всяческих сношений между нациями, ломка национальных перегородок, создание интернационального единства капитала, экономической жизни вообще, политики, науки». После Второй мировой войны эта тенденция усилилась вследствие того, что лидеры западных стран стремились быстрее восстановить экономику. Специфической особенностью процесса была ускоренная милитаризация, создание военных блоков на антисоветской основе. Не имея возможности кардинально повлиять на ход событий, советские руководители уподобились мелкобуржуазным социалистам прошлого: пытались при помощи пропаганды задержать тенденции, которые рушили «милые их сердцу устои»8. Не лучше обстояли дела и с анализом внутриполитической ситуации в СССР. Номенклатура игнорировала или превратно истолковывала негативные, с ее точки зрения, тенденции, делала ставку на их духовное и физическое подавление, а не осмысление, учет и развитие в соответствии с интересами различных групп населения.

Антиинтеллектуализм пропагандистов предопределялся потребностями советской государственной системы: курсом номенклатуры на изоляцию страны от внешнего мира, стремлением сохранить свою власть. Для сохранения власти чиновники во все времена стремились развивать не интеллект граждан, а авторитаризм.

Образ врага и развитие авторитаризма

Критику в свой адрес многие руководители воспринимали как антигосударственное действие. Искусствовед О.М.Бескин, ошельмованный в 1948 году как формалист, а в 1949 как космополит, воспроизвел в своей записке в ЦК партии слова президента Академии художеств и председателя оргкомитета Союза советских художников А.М.Герасимова. В начале 1948 года на Пленуме оргкомитета Герасимов заявил, что «за оргкомитетом наблюдает Комитет по делам искусств, а за последним ЦК партии — что же критиковать?»9. В результате, отмечал Бескин, художники боялись высказывать свою точку зрения и теряли критерии «для суждения о достижениях и ошибках в развитии пластических искусств». Авторитаризм руководителей оказывал мощное воздействие на общественное мнение: среди интеллигенции утвердилась точка зрения, что критиковать руководителей не только опасно, но и бестактно. Тех же, кто осмелился выступить, дискредитировали с помощью образа врага.

Сохранение власти номенклатуры

Новые идеологические ярлыки, обозначавшие врага, интенсивно использовали карательные органы. В 1950-1951 гг. их активность была направлена против «сионистов» в промышленности и научных учреждениях. Потерявший связь с реальной действительностью И.В.Сталин, следователи МГБ объясняли хозяйственные неудачи происками врагов или безответственностью директоров предприятий. Субъективизм воспроизводился административно-командной системой, в которой волюнтаризм, приписки к результатам работы и бюрократизм стали нормой. Сказывалось и влияние пропаганды, насаждавшей патриотические идеалы. Истинная же причина неудач заключалась в ином: в отсутствии значительных материальных стимулов для высокоэффективного труда в монополизированной, директивно управляемой экономике. Политбюро же считало данную экономическую структуру единственно разумной — это была основа власти номенклатуры, и видело панацею в смене кадров. Через три-четыре года (1946-1949-1953 гг.) повторялись идеологические кампании, которые способствовали моральной стимуляции трудящихся на более интенсивный труд и смене кадров. Номенклатура использовала патриотические иллюзии и образ врага, причем по мере обострения ситуации в СССР и в мире акцент делался на втором.

Процесс смены кадров в начале 50-х гг. определялся и естественными причинами: выросло новое поколение служащих, стремившихся сделать карьеру. «Остается только наблюдать, — писал в сентябре 1952 г. один из хозяйственников, — как приходят на работу молодые, грамотные люди, а нам становиться в сторонку. В результате получается: этот пьет — сняли с работы, этот отстал, политически неграмотный — сняли с работы, этот стал растратчиком — сняли с работы, этот не справляется с новой техникой — сняли с работы»10. Подрастающая молодежь впитывала нормы и использовала способы продвижения по социальной лестнице, которые были характерны для политической системы советского общества, в том числе и обвинения вышестоящих начальников в «сионизме». Молодежи было на кого равняться. В архивах отложились сведения об ожесточенной борьбе среди художников и скульпторов, журналистов и ученых, в ССП и аппарате управления государством. Среди «самой передовой в мире» интеллигенции процветали кумовство, злорадство, зависть, доносы11. Доносчики постоянно использовали образ врага. Эту социальную среду режим воспроизводил для самосохранения: руководство страны стравливало группировки для проведения идеологических кампаний и тем самым не допускало усиления их влияния на свою политику.

Стоит отметить еще один аспект проблемы. Граждане, страдая от произвола местных руководителей, обращались в ЦК партии. Образ врага в сочетании с авторитаризмом и иллюзорной верой в возможность восстановления справедливости способствовали нейтрализации социального протеста в формах, выгодных номенклатуре, а ЦК ВКП(б) решал дело гражданина в зависимости от конъюнктуры.

Метод и приемы дискредитации

Итак, образ врага способствовал сохранению устойчивости бюрократической системы в период «холодной войны». Как и всякой бюрократической системе, советской были присущи такие черты, как авторитаризм; утопизм, волюнтаризм и безответственность аппарата за результаты принятых решений; антиинтеллектуализм и нетерпимость к инакомыслию; недоверие к самостоятельным действиям отдельных личностей и народных масс; стремление выдать частные интересы бюрократии за общенародные. Выбор способа формирования образа врага определялся свойствами бюрократической системы и опирался на универсальные принципы, метод и приемы пропаганды.

Главным методом формирования образа врага была дискредитация противников на основе противопоставления: внутреннего врага — «космополита» — советскому патриоту; капиталистического общества, американского империализма и «клики Тито-Ранковича» — миру «народной демократии» и социализма, СССР. Идеологическая бюрократия12 создавала информационную реальность, важнейшим элементом которой был образ врага, с целью воспитания «советского патриотизма». Для осуществления этой цели использовались любые приемы, даже откровенная ложь. Например, 15 января 1949 г. в «Литературной газете» была опубликована статья В.Крижановского и И.Юревича «Таинственный остров», в которой члена-корреспондента АПН РСФСР профессора Ф.А.Рау обвиняли в «теоретических диверсиях». Авторы инсинуации явно спекулировали на немецкой фамилии ученого. Работники агитпропа Д.Попов и П.Климов подтвердили невиновность профессора: дискредитацией научного оппонента занимались его ленинградские коллеги. Но извинений не последовало, виновные не были наказаны. Статья стала еще одним элементом новой информационной реальности. Лояльное отношение к доносчикам стимулировало бюрократическую невменяемость нижестоящих чиновников: спустя полгода, несмотря на заключение комиссии ЦК ВКП(б), редактор раздела внутренней жизни «ЛГ» Н.С.Атаров продолжал отстаивать прежнюю точку зрения13. Пропагандисты создавали образ врага, шельмуя преданных государству людей. Запуганный человек всегда лоялен власти. Если деятельность гражданина не вписывалась в прокрустово ложе официальной идеологии, пропагандисты дискредитировали его при помощи таких приемов как подмена понятий, подтасовка и игнорирование фактов. В сентябре 1948 г. в ЦК ВКП(б) обратился философ Б.М.Кедров, который, оправдываясь за свою «ошибку» — заявление о несущественности приоритетов для истории науки, рассказал о действиях главного редактора «ЛГ» В.В.Ермилова. Пропагандист начал «поход» против бывшего редактора «Вопросов философии» после того, как журнал заступился за молодого физика Маркова, взгляды которого газета извратила. «Критика, — отмечал Кедров, — которая сводится к приклеиванию оскорбительных ярлыков и простому повторению моей фразы о приоритетах, бесплодна... "Литературная газета" не стыдится искажать критикуемые взгляды. Она действует по принципу: выловить и выдернуть из контекста отдельные неточные выражения и склеить из них мнимую "концепцию"... В итоге автору приписывается прямо противоположное тому, что он говорит, и опускается то, что отражает его подлинные взгляды»14. Несмотря на заявления Кедрова, оргбюро ЦК ВКП(б) подвергло философа критике, а «Литературная газета» в марте 1949 г. квалифицировала его взгляды как «космополитические».

В мае 1949 г. Д.Т.Шепилов инкриминировал Кедрову — одному из крупнейших материалистов-диалектиков, нежелание «с порога» отвергать основы идеалистической философии15. При этом заведующий агитпропом ссылался на В.И.Ленина. В условиях авторитаризма некому было опровергнуть столь примитивный аргумент. Между тем, Ленин писал в работе «К вопросу о диалектике»: «Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизического»16. Шепилову пришлось признать факт искажения цитат Ермиловым, но, не желая оценивать факт, он перевел вопрос на «партийную» оценку творчества Кедрова и правильную, с точки зрения руководства, позицию «ЛГ» о «космополитическом» характере ошибок философа17.

Историческая ограниченность пропагандистов и образ врага

Историческая ограниченность политиков и идеологов была одной из важных причин возникновения и формирования образа врага обеими сторонами. Так, советские пропагандисты исходили из положения о детерминации агрессивности США отживающей свой срок капиталистической экономикой. Журналист «ЛГ» В.Лукашевич в статье «Кто угрожает американскому народу» использовал цитату из статьи американского журналиста Д.Лоуренса, который писал: «Ясно, что суммы, расходуемые на вооружения, создали в Америке видимость процветания. Таким образом, получается парадокс, что наиболее серьезную угрозу американской экономике представляет опасность внезапного поворота... к миру». «Умри, Лоуренс, лучше не скажешь», — в восторге от саморазоблачения врага писал Лукашевич18. Сегодня очевидно, что советский и американский журналисты смотрели на проблему односторонне. Ассигнования на вооружения действительно могли создать только видимость динамичного развития. Подъем же экономики США после войны был обеспечен прежде всего за счет государственного регулирования и социальных реформ. Кроме того, предприятия ВПК относительно быстро использовали секретные технологии для выпуска гражданской продукции. В 1949 году многие американцы еще не разобрались в этом вопросе, воспринимали регулирование как одну из антикризисных мер, время которой истекло. В результате гносеологическая ошибка Лоуренса была максимально использована Лукашевичем для доказательства одного из тезисов советской пропаганды. Таким образом, среди граждан и руководителей СССР закреплялся догматизм, который мешал правильно оценить тенденции динамично развивающегося мира. В этом смысле советские идеологи были похожи на американских консерваторов — считали, что в дальнейшем на Западе будет по-прежнему развиваться свободная рыночная экономика. Разница между ними состояла в оценке перспектив. Если советские лидеры предвещали крах капиталистической экономике и обществу, то американские консерваторы видели в ней залог «просперити» (процветания).

Связь образа внешнего и внутреннего врага

В системе пропаганды образ внешнего врага был связан с внутренним и выполнял специфическую внутриполитическую функцию. Дезориентированных, отчужденных друг от друга при помощи образа внутреннего врага людей пропагандисты запугивали образом внешнего врага, добиваясь сплочения народа вокруг правительства. Внешнеполитическая функция образа американского империализма, капитализма в целом состояла в устрашении правительств и народов стран «народной демократии» для удержания их в советском геополитическом пространстве. Внедрение образа внешнего врага в общественное сознание происходило систематически, комплексно, длительное время, с учетом психологии рядового гражданина СССР — на основе принципов пропаганды.

Дискредитация внешнеполитических противников

Комплексный характер пропаганды по формированию образа внешнего врага выражался в дискредитации всех сторон жизни Запада. Любое из направлений пропаганды позволяло выходить на смежные. Обвинения в адрес якобы профашистской, уголовной западной демократии немедленно ставили под удар социал-демократов, представители которых были министрами внутренних дел. В противовес несовершенной демократии Запада превозносилась фикция — демократия советская. Социал-демократы представали пособниками поджигателей войны и прислужниками империализма. Так же называли и органы печати Запада. Пропагандисты — выразители интересов узкой группы кремлевских руководителей — не стесняясь обвиняли зарубежных коллег в наличии «слишком тонкого слоя интеллекта», отпущенного им природой19.

Для доказательства умозрительных построений идеологи и пропагандисты супердержав использовали эмоциональные сравнения, факты, термины, драматизировали обстановку. Так, в советской прессе назывались фантастические цифры возможной безработицы на Западе — 19 млн. человек. Значительное количество статей в газетах и журналах было посвящено безнравственности американского бизнеса20. Обстановку в экономике характеризовали только при помощи эмоциональных сравнительных оборотов: «свинцовая туча», якобы нависшая над капиталистическими странами, «холодный ветер наступающей депрессии». Эскалация «холодной войны» отразилась на критике культуры противника. Если в апреле 1947 г. в «Плане пропаганды среди населения идей советского патриотизма» говорилось только об «упадке современной буржуазной культуры», то в апреле-мае 1949 г. в «Плане мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на ближайшее время» — о «маразме буржуазной культуры и нравов современной Америки», «вырождении культуры в США». Столь резкое изменение оценок связано с пониманием того факта, что массовая культура является мощным фактором социологической пропаганды. В процессе контрпропаганды западную культуру неизменно связывали с милитаризмом («Вот она, культура Трумэнов и Даллесов»), провокациями («Кинопровокаторы»), низменно-болезненными состояниями («Культура духовных наркотиков», «Искусство сумасшедшего дома»)21.

В создании образа врага принимали участие такие мастера карикатуры, как Л.Г.Бродаты, Ю.А.Ганф, М.М.Черемных, В.Н.Горяев. Их рисунки сопровождались легко запоминающимися стихотворениями известных поэтов: С.Я.Маршака, Вл.Масса и Мих.Червинского, А.И.Безыменского, С.В.Михалкова.

Важным приемом было использование свидетельств очевидцев. В январе 1948 г. «Огонек» сообщал о возвращении из США армянских репатриантов. Портные, деревообделочники, врачи дружно осуждали американский образ жизни в противовес неизвестному им советскому: «Вечная борьба за существование»; «я приехал в страну, где разрушен идол наживы». По мере развития «холодной войны» другой журнал — «Крокодил», увеличивал количество подобных материалов: если в 1947 г. разоблачению американского образа жизни было посвящено не менее 16 материалов, то в 1949 — 4422. Мощным оружием в руках пропагандистов стало обвинение западных политиков в отсутствии разума. С этой целью создавались одиозные фигуры, которые олицетворяли свойства образа врага. В стихотворениях и карикатурах постоянно фигурировал бывший министр обороны США Д.Форрестол: в мае 1949 г. душевнобольной Форрестол выбросился из окна с криком «русские танки».

Представляя западных политиков сумасшедшими, опасными милитаристами, советская бюрократия объясняла происходившие в мире события действием «руки Вашингтона», а недостатки советского общества — влиянием «растленного» запада на отдельных советских граждан. Образ врага создавался приемами, характерными для бюрократии.

Ирония истории

Неразборчивость в средствах формирования образа врага, историко-философское фантазирование не раз приводили пропагандистов в интеллектуальные и идеологические тупики — к ситуациям, которые Г.В.Ф.Гегель называл «иронией истории».

Типичным представителем пропагандистского аппарата был В.В.Ермилов. В угаре борьбы с космополитами он санкционировал публикацию 16 февраля 1949 года статьи З.Паперного «Космополиты в кинокритике и их покровители». Автор статьи писал: «И.Вайсфельд, например, формулирует ленинские положения в таком чудовищно искаженном виде: "Ленин учил, — безапелляционно заявляет он, — что сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его". Члены редколлегии пропустили ошибку Паперного, а Ермилов еще и приписал: «Под формулировкой Вайсфельда охотно подписался бы любой идеалист, любой махист»23. С легкой руки Ермилова, который сам творил новую информационную реальность, идеи Ленина превратились в «идеалистические бредни».

Содеянное было оценено агитпропом как политическая ошибка, что признавалось (неслыханный случай!) в следующем номере газеты от 19 февраля. Однако в деятельности пропагандистского аппарата были просчеты, которые он не мог заметить, а если бы и заметил, то не признал бы никогда. Так, критикуя одного из ученых за «извращения буржуазного кадетского характера»24, т.е. за дух «Вех», главный редактор «Литературной газеты» вместе с другими пропагандистами повторил всю философию, структуру идеологии и терминологию знаменитого сборника: интеллигенты были объявлены «отщепенцами-космополитами», противостоящими государству; официальной, единственно верной идеологии; народу; они объявлялись растлителями молодежи; людьми, не имеющими «здорового национального чувства»25. В духе двойных стандартов недостатки советского общества объяснялись не свойствами режима, не «бытием», как в отношении Запада, а субъективными недоработками, ошибками или «предательством» конкретных индивидов. В конце 40-х гг. подобный взгляд на мир был признан «патриотическим». А.Н.Веселовский мог бы быть доволен еще одним аргументом в пользу своей теории о «странствующем сюжете». Сюжеты кадетской идеологии перекочевали в идеологию советскую. Эволюция интернационалистской идеологии революционеров-основателей советского государства в державный патриотизм была закономерным следствием утвердившихся с начала 30-х годов общественных отношений, которые К.Маркс еще в XIX веке характеризовал как «грубый и неосмысленный», «казарменный коммунизм». Для его представителей характерна иллюзия о преодолении «человеческого самоотчуждения», эксплуатации на том основании, что граждане равны в правах перед общиной, которая на деле выступает в роли «всеобщего капиталиста». В СССР государственная эксплуатация граждан обернулась отрицанием личности человека и воспроизводством индивидов, «которые не только не возвысились над уровнем частной собственности, но даже и не доросли еще до нее»26.

Примитивное мышление граждан воспроизводилось пропагандистским аппаратом, который обслуживал интересы номенклатуры. Образ врага и державный советский патриотизм стали важнейшими элементами пропаганды. Ее дальнейшее развитие предопределялось новыми факторами международных отношений и внутренней политики правительства СССР.

««« Назад  К началу  

Канал в Telegram: @PsyfactorOrg
 
.
   

© Copyright by Psyfactor 2001-2018.
© Полное или частичное использование материалов сайта допускается при наличии активной ссылки на Psyfactor.org. Использование материалов в off-line изданиях возможно только с разрешения администрации.
Контакты | Реклама на сайте | Статистика | Вход для авторов